Шервуд Смит Дэйв Троубридж 
Крепче цепей

Империя Тысячи Солнц – 3

Шервуд Смит, Дэйв Троубридж
Крепче цепей

ПРОЛОГ

Представьте себе океан, многослойную живую кожу планеты. Наверху, на освещенных солнцем отмелях, где гуляют волны и ветер, каждое существо либо хищник, либо добыча. Это мир вечной борьбы: здесь лязгают зубы, и ленивый кровоток жертвы настораживает охотника. Но глубоко внизу, куда не достигают бури, царит покой, и громадные косяки путешествуют в мире. Смерть берет свое и здесь, но жертв сравнительно немного. 
Теперь посмотрите на мир, в котором мы живем, на необъятный океан, ночи с редкими островками жизни – планетами и космическими поселениями Тысячи Солнц. Здесь тоже есть свои отмели, а солнцем служит двор в Мандале, за свет, тепло и привилегии которого неустанно сражаются Дулу. И свои глубины, где живут, работают, любят и развлекаются миллиарды свободных Поллои. 
Да, борьба и страдание существуют и в Тысяче Солнц, ибо борьба есть неотъемлемое свойство человеческой природы. Мы долго и с переменным успехом искали пути ее ограничения. Понадобился гений Джаспара Аркада и его последователей, чтобы учредить закон, на котором с тех пор и зиждется Панархия: Дулу в обмен на власть и привилегии должны забыть о мире. 
Магистр Лемель шо‑Харрис
Гностор афористической универсалии
Элайонская Академия, Геллас Прим. 879 г. н. э.

Двор – это место, где радость видна всем, но фальшива, горести же невидимы, но истинны. 
Мадам де Мептенон, ок. 500 г. до Исхода.

Бори втолкнул низложенного Панарха в темное помещение, прошипел: «Тихо!» и закрыл дверь. Геласаар услышал, как сработал замок, и стал спиной к двери, приучая глаза к темноте.
Плотная грубая ткань джиркаш‑юлюта – должарианского тюремного одеяния, в которое обрядил его бори, – почти не защищала от стоявшего здесь холода. Впереди забрезжили очертания какой‑то фигуры, и Панарх осторожно двинулся к ней. В его робу был вшит всего лишь пенопласт, а не тяжелый иридий, предназначенный для преступников‑должарианцев, но при стандартных полутора «же», установленных на «Кулаке Должара», и это весьма успешно сковывало движения. Ощутимое лишение для человека, привыкшего к нормальной силе тяжести, – иного и не мог изобрести народ, живущий в условиях жестокой гравитации Должара.
Не прошло и недели, а Геласаар уже почувствовал на себе действие повышенной тяжести – что же будет, когда они наконец доберутся до Геенны? «Вряд ли это так важно», – с иронической улыбкой подумал Панарх. Изоляты, отправленные туда органами его правосудия, быстро решат эту проблему.
Он остановился – перед ним скалился череп, подвешенный над длинным, высоким резным столом меж двух массивных свечей, издающих легкий запах мертвечины. Панарх, вздрогнув, понял, что находится в Тайной Палате.
Он задумался над тем, что бы это могло означать, и ему само собой вспомнилось должарианское название этого места: Хурреашу и‑Дол. Это можно перевести примерно как «Незримое присутствие Дола», хотя первое слово вообще непереводимо. Для всех, кроме должарианцев, вход в этот культовый центр власти Аватара равносилен смертному приговору. Но бори – секретарь Анариса. Неужели Анарис вздумал лишить Панарха жизни здесь и сейчас, а не везти на Геенну, как повелел его отец?
Дверь зашипела, открываясь, и закрылась вновь. Перед Панархом стоял Анарис рахал‑Джерроди, сын Эсабиана Должарского.
Геласаар откинул капюшон своей робы и ощутил странную смесь эмоций в молодом человеке: тот держался свободно, но взгляд выдавал настороженность.
– Вижу, с дедушкой вы уже познакомились, – сказал Анарис.
Панарх кивнул. Вот, значит, как это задумано. Ирония сделалась излюбленным средством защиты Анариса во время его заложничества в Мандале. Непонятно только, почему он выбрал эту комнату. Что это – окончательная победа его должарианской натуры или страх, как бы панархистское воспитание не возобладало?
– У нас как‑то не нашлось темы для разговора, – ответил Панарх.
Анарис коротко рассмеялся и положил руки на алтарь, глядя на череп отца своего отца.
– Он ни с кем не разговаривает, но многие тем не менее боятся его голоса. – Ирония в тоне Анариса слышалась теперь еще явственнее. – Даже мой отец почти не заходит сюда, разве что для исполнения обязательных ритуалов – особенно теперь, когда он официально признал меня наследником.
«Ага, значит, не страх смерти, а тайна, вызванная религиозным страхом».
И Анарис теперь наследник! Уже не рахал‑Джерроди, но ахриш‑Эсабиан, приобщенный к наследственному духу. Для Геласаара в этом заключалась и опасность, и счастливая случайность.
Анарис отошел от алтаря – в линии его плеч ощущалось напряжение, сапоги твердо ступали по мозаичному полу. Он повернулся лицом к Геласаару:
– Но не мне говорить вам о необходимости ритуала, каким бы пустым он ни был. Мы – и панархисты, и должарианцы – в равной мере используем ритуал как инструмент государственности.
Геласаар расслышал в тоне молодого наследника горечь, почти обвинение. Уроки в колледже Архетипа и Ритуала показали Анарису, как много значит символика, другие факторы жизни на Артелионе избавили его от должарианских суеверий.
«Но мы ничем не сумели заполнить образовавшуюся в нем пустоту».
– Это путешествие представляет собой заключительный ритуал власти. Только в конце его, когда я договорюсь с обитателями Геенны и ваша судьба свершится, власть окончательно перейдет от Артелиона к Должару.
«Стало быть, об Узле они не знают!»
Анарис и его отец, как и многие другие, думают, что Геенна охраняется некими вооруженными силами, а не аномалией, поглотившей множество кораблей, за семьсот лет со времени своего открытия. Это неудивительно: Узел – одна из главнейших тайн панархистского правительства. Итак, Геласаар может обречь тюремный корабль на гибель, если пожелает.
Но Анарис сказал «я», а не «мы» – значит, он один будет сопровождать Панарха на Геенну. Его смерть не вернет то, что захвачено Эсабианом. И последние свои слова Анарис произнес со странной, почти вопросительной интонацией.
«Он чего‑то хочет от меня, но чего? Что я могу ему дать?»
Наступило молчание – внезапно Панарх понял, чего хочет Анарис и что он, Геласаар, может дать ему. Но не внушено ли это озарение трусливым желанием продлить свою жизнь – хотя бы на несколько дней?
«Нет», – решил Геласаар. Он знал Анариса – он воспитывал его почти как сына. Панарх Тысячи Солнц должен выполнить свою последнюю задачу. Нет сомнений, что сплав должарианского дикарства и панархистской утонченности, в который превратило Анариса его воспитание, в конце концов окажется Эсабиану не по зубам. И если Тысячей Солнц суждено править Анарису, эта их беседа и те, что, возможно, последуют за ней, должны стать уроками государственности. Не может же Анарис управлять Тысячей Солнц по‑должариански – столь варварская политика погубит всю систему, если уже не погубила. Надо научить его терпению, умению идти на компромисс и уважать других.
Ибо есть надежда, что Анарис выслушает, и услышит, и даже что‑то поймет.
«Сказал же он мне, что Брендон жив, хотя мог бы и не говорить».
Он, Панарх, должен ответить на откровенность такой же откровенностью – и более того.
А если, когда они будут подлетать к Геенне, Геласаар не увидит признаков понимания и, конечно, если с ними еще будет Эсабиан, – никогда не поздно выбрать смерть. Геласаар улыбнулся своему приемному сыну.
Анарис удивился реакции, которую вызвала в нем эта улыбка. Он поспешно отогнал от себя это чувство, сознавая что ни один из уже совершенных или даже возможных поступков его родного отца не мог бы внушить ему ничего похожего. Подобной слабости нельзя было допускать.
– Ты сам знаешь, что это не так. – Панарх выставил ладонь вперед, предупреждая возражения Анариса. – Твои должарианцы, конечно, сочтут, что власть перешла в их руки, но ведь они лишь ничтожный атом по сравнению с триллионами, которыми тебе предстоит править.
«Он все еще надеется, что палиах не удастся».
– Нет, – продолжал Геласаар, – нельзя надеяться на успех, не усвоив как следует ритуалы власти, по твоему собственному определению – те, что мы разработали за последнее тысячелетие. Слишком глубоко они въелись в население Тысячи Солнц. – Панарх улыбнулся снова. – Ты по крайней мере видишь необходимость этого, а вот твой отец – нет.
– Согласен. Он не видит и не станет этим заниматься. – Анарис чувствовал, что руководство беседой переходит к Панарху, как и прежде, на Артелионе. Пора утвердить свою власть. – Как, боюсь, и ваш сын Брендон.
Мимолетное страдальческое выражение прошло по лицу Панарха – Анарис знал, что не увидел бы и этого, если бы низложенный правитель не сознавал правды этих слов. Брендон отрекся от всякой ответственности, сбежав со своей Энкаинации, хотя этот поступок спас ему жизнь.
– Я благодарен тебе за известие, что он жив, – мягко произнес Панарх. – Что еще ты слышал о нем?
Анарису понравилось, что Геласаар спросил об этом прямо, но без приказных или молящих интонаций. Пока лучше отделаться минимальной информацией и лишь потом, возможно, рассказать о том, как Брендон унизил Аватара в Мандале.
– Его взяли на борт крейсера «Мбва Кали» близ Рифтхавена, вместе с группой рифтеров. Теперь он, вне всякого сомнения, находится в безопасности на Аресе.
– В безопасности? – повторил Панарх. – Не больше чем ты, сказал бы я. Или ты уже позабыл, чему тебя учили в Мандале?
Анарис снова спохватился, что упустил контроль над разговором, но не стал прерывать Геласаара. Он находил странное удовольствие в этом возобновлении прежних отношений – тем более оттого, что теперь главенство было за ним.
– Мой старший сын любил говорить, что политика – это продолжение войны другими средствами. Не уверен, знал ли он, что это – перефразированная цитата из одного древнего политика Утерянной Земли, но для Панархии этот парафраз верен. Подозрительность, интрига, вероломство и насилие – как открытые, так и потаенные – вот цена, которую мы, Дулу, платим за свои привилегии и за то, чтобы Поллои, хотя бы теоретически, могли пользоваться свободой.
Взгляд Геласаара сделался отсутствующим. На Артелионе он никогда не говорил так откровенно. Потеря власти словно освободила его.
– Подумай сам, Анарис! Арес теперь, вероятно, последний оплот моего правительства, поскольку его местоположение неизвестно твоему отцу. Там соберется вся тысячелетняя, оставшаяся в живых аристократия – и Брендон окажется в фокусе ее надежд и опасений.
Ты знаешь, Анарис, что противник у тебя только один: твой отец. Ваше соглашение скреплено старинной традицией и силой религии. Мой сын на Аресе не знает, кто ему друг, а кто враг – притом друг в следующее мгновение может стать врагом и наоборот. – Геласаар помолчал немного и покачал головой. – Я знаю его не так хорошо, как следовало бы. И ничего больше не могу для него сделать. Остается лишь надеяться, что он проявит себя истинным потомком Джаспара Аркада. – Панарх посмотрел на наследника Должара. – А вот твоя задача проще. И хотя я уверен, что планы твоего отца провалятся, не знаю только как, я предпочел бы...
И Панарх умолк, глядя куда‑то сквозь Анариса – в будущее.
– Да, Геласаар? Что бы вы предпочли?
Панарх снова сфокусировал взгляд на лице Анариса и вздохнул.
– Я предпочел бы видеть на Изумрудном Троне тебя, а не твоего отца, если мы потерпим поражение. – Панарх посмотрел вверх, на скалящийся череп. – А времени у нас обоих осталось совсем немного.
Анарис не совсем понял, о ком он говорил; о себе и о нем или о себе и Брендоне.
– Давай же используем его с толком, – закончил Панарх.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

АРЕС

Ловкие пальцы портного одергивали рукава и полы, показывая, что камзол сидит безупречно. Эренарх Брендон лит‑Аркад подчинялся всему терпеливо, глядя куда‑то вдаль.
Его неподвижность и безмолвие как раз и вызывали в портном растушую нервозность. Наконец мастер, взглянув на свой хроно‑перстень, пробормотал:
– Времени мало... ну ничего... так, по‑моему, хорошо.
Брендон глянул на себя в зеркало. Телохранитель Эренарха Жаим увидел с дальнего конца комнаты, как одна пара голубых глаз встретилась с другой и мельком скользнула по стройной фигуре в белом траурном наряде. Ткань была наивысшего доступного здесь сорта, камзол и брюки сидели как влитые – меньше нельзя было ожидать от личного портного Архона Шривашти, – но Жаим никогда еще не видел столь простого парадного костюма. Никаких украшений – только перстень с темнолицым возницей, который Эренарх носил на руке с их первой встречи.
Еще босуэлл, тоже совсем простой с виду – никто не сказал бы, что он из разряда самых мощных. Эренарх рассеянно проверил прибор и спросил Жаима:
– Готов?
Жаим уже час как был готов. Он оглядел в зеркале свою новую униформу. Цвет он выбрал серый – как камень, как сталь, как компромисс между светом и тьмой. И кивнул.
– Тогда пошли, – сказал Эренарх.
После нескольких дней усиленной дрессировки Жаим усвоил кое‑какие основы протокола Дулу. Он поклонился – низким поклоном слуги перед господином.
В этом жесте заключится вопрос. Брендон посмотрел на него с мягким недоумением и точно так же, до мельчайших деталей, поклонился Жанму. Это был ответ – безмолвный, но верный.
Жаим улыбнулся и пошел вслед за Брендоном к транстубу.

* * *

В центральном доме по ту сторону озера Ваннис Сефи‑Картано, вдова покойного Эренарха, брата Брендона, переживала величайший кризис своей жизни: ей было нечего надеть.
Она сыпала проклятиями, срывая платье за платьем с вешалок и швыряя их на пол. Ее горничная растерянно стояла на заднем плане с молчаливым упреком в глазах. Они обе знали, кому придется все это убирать.
Ваннис прикусила губу – материнский голос произнес у нее в голове с мягким укором: «Дурные манеры нельзя оправдать ни временем, ни обстоятельствами», а следом деловым тоном заговорила гувернантка: «Обращайтесь со своими слугами как с людьми, и они будут вам преданны; обращайтесь с ними как с машинами, и они начнут злоумышлять против вас».
Ваннис беспомощно оглядела последние из своих нарядов и закрыла руками глаза.
– Гребаная паскуда Корбиат – ведь знает  же, как это для меня важно, – прошептала она себе в ладони. Что же делать?
Ваннис решительно опустила руки. Йенеф стояла, молча глядя на нее. В душе у Ваннис шевельнулась тревога, и ей вспомнилось еще одно из материнских наставлений: не надо выдавать слугам свои замыслы и сознаваться перед ними в своих неудачах. Каждый твой секрет – это оружие, которое могут использовать против тебя.
– Ступай к озеру и последи за Эренархом, – сказала Ваннис. – Возвращайся, как только он выйдет.
Йенеф поклонилась, сложив ладони, и молча вышла.
Ваннис со вздохом опустилась на кушетку. Что делать? Отвага, героизм, чудом избегнутая смерть – это все хорошо для novosti  по визору. Ваннис тоже наслаждалась атмосферой опасности и риска, окружавшей ее в момент прибытия сюда, – но такие вещи недолговечны.
В начале событий она проклинала случай, повредивший скачковые системы на яхте Ристы и помешавший ей поспеть на Артелион к Энканиации Брендона. Она терзалась бессильной злобой, зная, как разгневается Семион; он редко вмешивался в ее жизнь, но уж когда просил о чем‑то, Ваннис всеми средствами старалась эту просьбу выполнить. И он захотел, чтобы она присутствовала на Энкаинации.
Перескочив наконец в систему Артелиона, она услышала ужасающие новости: Панархия находится в состоянии войны, Артелион захвачен старым врагом Панарха, правителем Должара, сам Панарх попал в плен. Ваннис до сих пор не знала, откуда капитан их яхты взяла координаты Ареса, – однако той они были известны, и Ваннис с Ристой оказались в числе первых беженцев.
В те первые несколько недель горсточка Дулу среди военной элиты Ареса проводила время очень весело. Этикет, и военный и гражданский, по такому поводу был несколько смягчен, и все – нижнесторонние и высокожители, Дулу и Поллои – общались свободно. Но вскоре число беженцев стало расти, и лучшие жилища гражданской части станции заселились Семьями Служителей Панархии.
Беженцами теперь были все и каждый, и старые правила вследствие потрясения основ Вселенной стали как будто еще строже.
Вещи, которые Ваннис взяла с собой, были рассчитаны на короткую поездку, и белого у нее имелось не так уж много – это ведь цвет траура или юности. Какая мрачная символика: оставшаяся при ней частица ее огромного гардероба напоминала Ваннис обо всем, что она имела и чего лишилась.
Семион мертв, а она, хоть и была за ним замужем, не принадлежала к семье Аркадов. Такой древний закон: в отличие от других семей Дулу, где новое родство включается в брачный контракт, у Аркадов посторонний принимается в семью лишь при восшествии на престол его или ее супруга, Панарха или Кириархеи, прямого потомка Джаспара Аркада.
Со смертью Семиона положение Ваннис в высших кругах общества стало весьма двусмысленным. Еще недавно она находилась на самой границе власти и могущества – но, увы, так и не перешла ее.
Как только о смерти Семиона стало известно, Ваннис облеклась в белые траурные одежды – и это было правильно, как и титул, с которым к ней обращались. И ей по‑прежнему оказывали предпочтение, – но это будет продолжаться лишь до тех пор, пока она носит траур. Ибо, по правде говоря, у нее больше нет положения в свете, кроме того, которым она обязана своей родной семье. Громкий титул без политической основы – всего лишь пустой звук.
И, как будто всего этого мало, она среди беженцев уже не первое лицо: появился новый Эренарх.
Младший сын Панарха каким‑то чудом избежал бойни на собственной Энкаинации и недавно прибыл на Арес. Он займет свое место среди Дулу на сегодняшнем приеме.
Все будущее Ваннис зависит от этого приема – а ей нечего надеть: всем уже примелькались полдюжины ее белых платьев, несмотря на ее старания разнообразить их украшениями или искусными драпировками из экзотических тканей.
Ваннис свирепо пнула ногой легкую груду шанта‑шелка и газа на полу. Вот он, первый намек на ее будущую роль: четверо портных, которых умудрилась привезти с собой женщина низкого происхождения по имени Корбиат, работают на кого‑то другого; похоже, теперь все и каждый стали важнее, чем Ваннис.
Это просто унизительно для супруги Эренарха, целых десять лет бывшей законодательницей мод, появиться на приеме в старом, не раз надеванном белом платье для пикников в саду. Разве что бросить вызов Вселенной, надев все  свои драгоценности?
– Пропади все пропадом! – Только усилием воли она сдержала себя: даже пытка не заставит ее появиться на людях с красными, опухшими глазами.
– Ваше Высочество, – обратилась к ней с порога Йенеф, – Эренарх только что покинул анклав.
– С кем он и что на нем надето?
– Его сопровождает только один человек. Я его не знаю – он в сером, без знаков отличия. Эренарх одет в белое – мне даже показалось, что это униформа.
– Но не может же он носить флотскую форму, – воскликнули Вапнис.
«Разве его не выгнали из Флота? Вернее, из Академии?»
– Его костюм даже проще, Ваше Высочество. – Йенеф без дальнейших указаний опустила чип в прорезь пульта, и на экране возникли две мужские фигуры, идущие по траве к центральному павильону. Цвета было трудно различить в темноте – имиджер, должно быть, имел плохие усилители цвета.
Ваннис включила увеличение. На высокого мужчину в сером можно не обращать внимания – это телохранитель. А вот Брендон...
Ваннис прикусила губу. Действительно, чрезвычайно простой камзол – и никаких украшений. Что бы это значило?
Не важно что. 
Ваннис выключила изображение. Порывшись в разноцветной куче на полу, она извлекла белое платье из мерцающего шанта‑шелка и оторвала от него кружевную оборку вместе с тонкой, как паутинка, туникой.
– Убери драгоценности, – бросила она через плечо, – и отыщи мне белые атласные туфли. Да нет, не эти – утренние.
Поймав красноречивый взгляд Йенеф, Ваннис рассмеялась. Горничная, вероятно, думает, что хозяйка сошла с ума.
«Возможно, так оно и есть – отчасти».
Сев за туалетный столик, Ваннис выбрала драгоценности из своей высокой прически и засмеялась снова.

* * *

Жаим понюхал воздух, идя за Брендоном по закругленной дорожке к огромному, сияющему золотым светом павильону. Искусственная ночь онейла, мягкая и прохладная, пахла влажной почвой, цветами и свежей водой. Можно было запросто поверить, что ты находишься на планете: огни жилых домов на той стороне, в девяти километрах, имитировали созвездия ночного неба. Жаим запрокинул голову, внезапно уяснив себе сложное устройство Ареса. Остро, как никогда прежде, он ощутил всю роскошь и утонченность культуры Дулу. Жилища в онейле Ареса сконструированы так, чтобы не только радовать глаз в ближайшем рассмотрении, но и создавать для противоположной плоскости иллюзию ночного неба.
Силуэт Брендона рисовался на пологом спуске к озеру – он смотрел на огни на том берегу. На миг Жаиму показалось, что все созвездия Ареса вращаются вокруг этой одинокой фигуры.
Потом ему вспомнились гулкие пространства Нью‑Гластонбери на Дезриене и потрясенное лицо Брендона, когда Сновидение отпустило его. Жаим отогнал от себя это воспоминание и подошел к Брендону.
Они помолчали немного. Вода плескалась у берега, и невидимые лягушки выводили причудливый мотив. Линий округлых холмов проступали на фоне верхних огней. Слышался шум водопада, и дорожка вилась меж красивых деревьев. Большой изящный павильон, светящийся впереди, нипочем бы не выдержал настоящей непогоды.
Жаим посмотрел на Эренарха, пытаясь разгадать его настроение. Тревога? Брендон мало говорил после их высадки с крейсера Нукиэля – разве что о самых насущных делах.
С самого прибытия они не выходили из Аркадского Анклава. Официально для того, чтобы дать Брендону оправиться – синяки, оставшиеся у него на лице после драки на Рифтхавене, подтверждали правдивость этой версии, – на самом же деле для принятия некоторых мер. Первым делом по приказу Найберга Эренарху следовало обеспечить безопасность. Брендон не высказывал никаких пожеланий по тому поводу, но к нему почему‑то назначили соларха‑десантника, с которым он подружился на борту крейсера. Ванн‑то и натаскивал Жаима по части этикета.
А теперь Ванн ждал их у павильона, как член почетного караула – со своего скрытого наблюдательного пункта он будет следить за приемом и снабжать Жаима нужной информацией через босуэлл.
Кроме охраны нужно было подобрать штат прислуги, заняться гардеробом – к этому обязывало положение последнего оставшегося на свободе правителя колоссального скопления планет и поселений, именуемого Панархией Тысячи Солнц. Брендон покорялся всему без споров и просьб – лишь этим вечером он настоял на простом белом камзоле без всяких украшений, к испугу маленького портного Архона Шривашти, который несколько дней трудился над великолепным траурным костюмом, отвергнутым Брендоном.
Жаим не мог не признать, что первоначальный камзол, блиставший варварской роскошью, сидел на стройной фигуре Брендона как нельзя лучше. Нечто вроде этого носили короли в сериалах – но, может, чистюли и правда так одеваются, денег‑то им не занимать. Портной ужаснулся, когда Брендон вежливо, но твердо отказался надеть это произведение искусства, и Эренарх переодевался в полном молчании.
Жаим перевел взгляд с прямых плеч в простом камзоле на мерцающее ожерелье огней на том берегу. Как ни велик онейл, вряд ли он способен вместить и гражданскую часть населения базы, и беженцев – придется занять сельскохозяйственные делянки, обеспечивающие станцию собственными продуктами питания. Тех, кто пониже рангом, уже, наверное, перевели в верхнюю часть станции.
Ванн должен это знать. Он прибыл сюда одновременно с Жаимом, но при этом поддерживает постоянный контакт с военными властями. Жаим запросил по босуэллу, чтобы не беспокоить Брендона:
(Куда они дели гражданский персонал?) 
(В военный сектор, в Колпак),  – сразу же ответил Ванн. И с тенью иронии, ощущаемой даже по нейросвязи, добавил: – (Это не бегство, а почетное отступление.) 
С этого‑то, как позднее сообразил Жаим, и начались все неприятности.

* * *

– Ваннис, поторопись, прием уже начался, – заговорила Риста еще в коридоре и ахнула, войдя: – Ты что, больна?
Ваннис улыбнулась, повернувшись к ней от зеркала. Пухленькая Риста нарядилась в бледно‑сиреневое платье, усыпанное бриллиантами, кауч‑жемчугом и темно‑фиолетовыми камнями тизти. Высоко поднятые светлые волосы украшала диадема из тех же тизти. Когда ока двигалась, камни переливались красными огоньками. На круглых ручках красовались ажурные браслеты, такое же ожерелье охватывало шею, сохранившую гладкость юности.
Ваннис снова обернулась к зеркалу и засмеялась, увидев себя. Ее белое, ничем не украшенное платье и распущенные по плечам тяжелые каштановые волосы, схваченные одной лишь тонкой ниткой жемчуга, представляли поистине разительный контраст. Ей пришлось отпустить Йенеф, чтобы изменить прическу: упрек в глазах горничной при виде того, как разрушается результат ее двухчасового труда, был невыносим.
– Что ты с собой сделала? – Риста подошла, постукивая нарядными туфельками по паркету, и вдруг замерла, схватившись за горло. – Ты что‑то слышала – относительно Панарха, я хочу сказать? Быть может, при дворе объявлен траур?
– Нет‑нет, – успокоила ее Ваннис. – Мне думается, ты совершенно права: Панарх жив, только отсутствует, а траур по его наследнику ты соблюдаешь так, как принято на твоей планете.
Риста со вздохом плюхнулась на стул.
– Матри Масо тоже так говорит, но сказать можно все что угодно, чтобы ввести человека в заблуждение. Ведь такой ситуации никогда еще не было. Тебе‑то хорошо, ты носишь траур по мужу, а мы, остальные, не знаем толком, как быть. Но все‑таки, что на тебе за наряд? – Риста нахмурилась и взмахнула рукой, блеснув кольцами. – Что он означает?
– У нас теперь война, и самое время урезать расходы, – пояснила Ваннис.
Риста открыла и снова закрыла свой пухлый ротик, прикусила нижнюю губу и тихо засмеялась.
– Если ты введешь это в моду, НорСоту просто взбесится. Я слышала, у нее имеется сногсшибательное вышитое платье, которое она сделала на похороны их Архона, и еще хофнериадский парик – с бабочками. – Риста покрутила руками вокруг головы. – Но послушай, Ваннис, мы опаздываем.
Ваннис с улыбкой подумала: вот еще одно свидетельство разницы между супругой Эренарха и той, чьи претензии не поднимаются выше кавалерственной дамы. Ваннис наблюдала за Брендоном всю дорогу до павильона – он ведь мог изменить курс, пожелав сопровождать ее.
Этого он, конечно, не сделал – между тем она не сомневалась, что он знает, где она живет. Он не пытался связаться с ней со дня своего прибытия – впрочем, как показало ее тайное расследование, он вообще ни с кем не имел контактов, только однажды справился о мальчишке‑рифтере со своего корабля, который был как‑то связан с келли.
Это могло означать все что угодно – со временем она выяснит что. Главное, что на прием он явится один. И ей незачем приходить в одно время с ним, раз уж они не вместе.
Женщины вышли на освещенного фонарем дорожку. Ароматный бриз тронул их волосы и платья, и бегущая панель с тихим шорохом двинулась вдоль озера, к павильону.
Риста сплетничала об этой уродке, леди Ризьене Геттериус, которая отказалась взять к себе своего мужа – бедный гностор вынужден жить вместе с каким‑то чиновником. Ристу это смешило.
Ваннис тоже посмеялась и не стала говорить о том, что эта новость уже устарела. Ее осведомители еще несколько часов назад сообщили, что гностора Омилова, бывшего наставника Брендона, пригласила к себе Верховная Фанесса – он должен переехать завтра утром. «Удар для Ризьены», – подумала Ваннис и тут же выбросила эту женщину из своих мыслей, глядя через озеро на великолепное здание, построенное для семьи Панарха.
Аркадский Анклав, созданный на основе поместья Теменархеи Иллиайн, завещавшей свой онейл Флоту восемьсот лет назад. Он достаточно велик, чтобы вместить большую семью с соответствующим штатом прислуги, между тем в нем никто еще не жил, кроме изредка прибывавших с визитами Панархов и Кириархей. У Брендона нет семьи, и штат его, судя по донесениям, минимален. Больше с ним никто не поселился. Почему бы ему не пригласить вдову своего брата занять один из пустующих апартаментом?
«Жаль, что я не переспала в ним в свое время», – подумала вдруг Ваннис. Это случилось не из‑за отсутствия интереса – интерес, по ее мнению, испытывали обе стороны, по крайней мере в пору их первой встречи.
Но Семион как нельзя более ясно высказался по этому поводу. «Держись подальше от моего младшего брата, – сказал он своим холодным, бесстрастным голосом. И добавил с легким отвращением: – Он глуп, ленив и, что еще хуже, любит выпить. Я не желаю, чтобы Семья стала объектом пошлых пересудов».
Пьянице нельзя доверяться, да и мысль о том, что за этим красивым фасадом ничего нет, убила интерес Ваннис. Если кто‑то и любит красивых манекенов, ей этот порок несвойствен.
Кроме того, она, выросшая в свободомыслящей семье, к великому своему смятению, поняла, что среди старейших родов Панархии понятие инцеста охватывает не только кровную родню, но и свойственников. Здесь действуют уже не генетические мотивы, а политические.
Дорожка остановилась, и они сошли перед громадными входными арками павильона. Изнутри слышалась мелодичная музыка вместе со смехом и звоном бокалов. «Звуки грядущей битвы», – подумала Ваннис, улыбаясь в темноте. Обстоятельства лишили ее власти, но она от рождения обучалась всем светским искусствам. Бальный зал – театр ее военных действий.
Поднимаясь по низким, широким мраморным ступеням, она поздравила себя с тем, что с самого прибытия сюда вела себя очень осмотрительно – так, словно шпионы Семиона по‑прежнему следили за каждым ее шагом.
Она скрипнула зубами. Семиона больше нет, и пора наверстать упущенное. Она начнет свою кампанию здесь и сейчас.
Они молча прошли через большую переднюю. Риста нервно поправляла волосы. Мажордом у огромных резных дверей поклонился им. Лакеи бросились открывать, он же грохнул об пол издавшим звон посохом и объявил:
– Ее Высочество Ваннис Сефи‑Картано и кавалерственная дама Риста Литцу‑Фразьен.
«Ее Высочество, и только – больше не „супруга Эренарха“, – подумала Ваннис, выпрямляя спину. Все лица обратились к ней.
Ее быстрый взгляд сразу нашел стройную фигуру Брендона на том конце зала. Он тоже смотрел на нее, улыбаясь, с веселым огоньком в голубых глазах.
Ваннис вступила в зал.

* * *

В первые несколько минут открывшееся перед ним зрелище буквально загипнотизировало Жаима. Вот что такое роскошь: мрамор, дорогие ткани, хрустальные люстры над головой, а за низкой фальшивой балюстрадой – огромное изображение Ареса, снятое из космоса. Иллюзия была почти полной, словно задняя стена зала открывалась прямо в межзвездное пространство. Вот массивный Колпак с его причальными отсеками, в каждый из которых входит половина семикилометрового крейсера, – а внизу, приделанный к его исподу, словно ножка гриба, медленно вращается онейл, и обе части станции окружены мерцающим облаком кораблей.
Но интереснее всего были люди. Жаим вырос на густонаселенном Рифтхавене, среди заядлых индивидуалистов, но даже это не могло подготовить его к встрече с высшими кругами Дулу. Голова у него пошла кругом, и он не сразу начал различать в этой толпе отдельные лица.
К счастью, его положение не требовало от него ничего, кроме присутствия; Дулу обтекали его, как невидимку, как и предупреждал Ванн, и Жаим был благодарен ему за эту передышку.
Движение в зале сперва напомнило ему озерный тростник, колеблемый ветром. Откуда вся эта толпа знает, когда отступить в сторону, когда выйти вперед, когда задержаться на месте? Дулу проделывали все это с грациозными, стилизованными жестами, точно исполняли какой‑то танец, и улыбающиеся лица походили на маски, сквозь которые пристально смотрели глаза.
Время от времени Ванн называл имена проходивших. Жаим знал, что должен слушать и стараться запоминать. Надо свыкнуться с тем, что он невидим – и неосязаем. И так, со стороны, следить; нет ли у кого оружия и не собирается ли кто‑то напасть.
Брендон, общаясь с потоком Дулу, не совершил ни единой оплошности. Он точно знал, когда надо повернуться, к кому обратиться в первую очередь, чьей протянутой руки коснуться ладонью, а чьей – только пальцами. Жаим начал замечать детали в плавном движении Дулу, водовороты притяжения и отталкивания. Здесь существовали подводные течения, разделяющие гостей. Самой заметной была обособленность нижнесторонних и высокожителей. Наука уланшу скоро помогла Жаиму понять, что это разделение не имеет ничего общего с политикой: просто нижнесторонним требовалось больше пространства, чем высокожителям, поэтому смешанные группы быстро разбивались. Он заметил также, что у балюстрады перед видеограммой Ареса собираются только высокожители – нижнесторонние, видимо, чувствовали там себя не слишком уютно.
Жаим вздохнул. Суета сует, одно слово. Не будь даже разногласий между высокожителями и нижнесторонними, которые, по словам Ванна, покойный Эренарх Семион поощрял в политических целях, людей разделяли бы другие, еще более простые психологические факторы. «Тот, кто видит перед собой одну‑единственную дорогу, поневоле идет туда, куда она ведет», – сказала как‑то Рет Сильвернайф, его подруга.
Жаим заставил себя вернуться к настоящему и сосредоточился на других завихрениях в общем потоке: молодые флотские офицеры держались отдельно от обеих штатских групп, офицеры высшего ранга такой сепарации не соблюдали, Найберг предусмотрительно держал нейтралитет.
Но фокусом всего приема был Эренарх. Взоры Дулу сразу замечали перстень, поблескивающий на пальце Брендона, и быстро уходили в сторону, встречаясь с другими. Жаим не мог разгадать, что значат эти взгляды, но чувствовал в них вопрос.
Внезапно толпа раздалась – Жаим не понял почему, но Дулу понимали. Пожилой мужчина с красивым лицом, серебряными волосами и остроконечной бородкой преклонил колени перед Брендоном. Его худощавая фигура, одетая в темно‑синий бархат, производила впечатление большой физической силы – так ножны, в которые заключена шпага, выдают ее остроту; Жаим понял, что видит перед собой мистера уланшу, и на сей раз прислушался к информации Ванна.
(Архон Шривашти. Глава одной из самых влиятельных Семей.)  Ровный голос Ванна намекал на опасность – да Жаим и сам ее чувствовал.
– Добро пожаловать, Ваше Высочество, – хрипловатым, чуть громче шепота, голосом произнес Архон. – После всех дурных известий ваше возвращение в мир живых кажется благодетельным чудом.
– Благодарю, ваша светлость, – ответил Брендон, слегка коснувшись протянутых ладоней.
(Эренарх использует титул без обозначения территории,  – заметил Ванн. – Архон потерял свою планету Тимбервелл и вынужден был поселиться в космосе.) 
Шривашти встал, оказавшись выше Эренарха. Его светлые глаза странного оттенка, среднего между карим и серым, слегка сузились, и Брендон сказал:
– Спасибо, что одолжили мне своего портного.
– Я вижу, он не угодил вам?
– Он чуть не уморил сам себя, стараясь создать поистине достопамятный шедевр. – Не почудилась ли Жаиму легкая заминка перед словом «достопамятный»? Брендон небрежно повел рукой сверху вниз и добавил: – Но не имея известий об отце...
– О да, – с низким поклоном молвил Шривашти. – Вы совершенно правы.
Еще один поклон, Брендон кланяются в ответ, и Архон исчезает в толпе.
Жаим обнаружил, что не дышит. Что, собственно, здесь произошло?
Ванн, вероятно, почувствовал что‑то, потому что сказал:
(Эренарх носит траур как частное лицо. Он мог бы от имени отца объявить при дворе официальный траур, появившись в соответствующем костюме, но не сделал этого.) 
В ровных интонациях не содержалось никакого намека, но Жаим был уверен, что упустил что‑то важное. Решив разобраться с этим позже, он заметил, что Дулу опять расступаются – но теперь это сопровождалось перешептываниями.
Брендон посмотрел через всю длину зала на двух только что вошедших женщин – точнее, на одну из них, маленькую и стройную, одетую в белое. Простота ее туалета, особенно разительная среди окружающего ее разноцветия, подчеркивала плавные линии тела.
(Ваннис Сефи‑Картано, вдова покойного Эренарха.) 
Вот, значит, кто выселил штатский персонал и офицерские семьи из их домов – ловко, с улыбочкой. Женщина остановилась в дверях – до того легкая и грациозная, что казалась скорее голограммой, чем живой фигурой, – а затем двинулась вперед походкой профессиональной танцовщицы. Рет Сильвернайф тоже так двигалась. Жаим в новом приступе горя не мог отвести глаз от Ваннис. Шурша платьем, она приближалась к Эренарху.
– Брендон! – произнесла она звонким, мелодичным голосом и склонилась в глубоком, исполненном печали поклоне, но глаза ее выражали радость.
– Ваннис, – откликнулся Брендон. Он помог ей выпрямиться и надолго поднес ее пальцы к губам. Она ответила ему ослепительной улыбкой, и их руки опустились одновременно.
Ваннис посмотрела по сторонам, словно пробудилась от сна, и сделала рукой легкий, стремительный жест.
– У нас еще будет время поговорить. Я слышу музыку – давай потанцуем.
Брендон с поклоном подал ей руку.
Жаим отступил назад, созерцая прищуренные глаза и ехидные улыбки вокруг.
Невидимый оркестр искусно обратил создававшую фон музыку в вальс, и Дулу, разбившись на пары, с привычной легкостью закружились по блестящему полу. В центре танцевали Ваннис и Брендон – простота их нарядов выделяла их среди украшенных драгоценностями оттенков белого, серого, черного и сиреневого.
Жаим, с интересом глядя на это, почувствовал, что кто‑то подошел к нему сзади, обернулся и увидел знакомое лицо.
Это был Осри Омилов, сын гностора. Темные глаза, исполненные такой ненависти во время долго путешествия на «Телварне», теперь смотрели озабоченно.
Жаим с опозданием вспомнил о своей оплошности и поклонился, как полагается кланяться сыну шевалье.
Осри, к его удивлению, смутился и лишь потом ответил коротким кивком.
– Ты уже... – начал он и умолк, поскольку толпа снова взволновалась.
На сей раз шепот выражал недоумение, даже тревогу. Дулу расступились быстрее, чем прежде, и Жаим увидел белые пушистые фигурки эйя – они шли, открыв голубые рты, в фасеточных глазах отражались огни настенных светильников. Двигаясь быстро, они не смотрели ни на кого из людей. Их легкие, как паутинка, одежды колыхались. Позади них, высокая, стройная, внушающая тревогу, шла Вийя в своем всегдашнем черном комбинезоне. Он выглядел здесь до того неуместно, что Жаим усмехнулся.
Она повернула голову, махнув по бедрам хвостом блестящих, черных, как космос, волос, и ее черные глаза встретились с глазами Жаима. Она слегка, без улыбки, кивнула ему, и Жаим вздрогнул, увидев, как она провела двумя пальцами по своей одежде. «Встретиться. Как можно скорее», – говорил этот жест.
Осри затаил дыхание.
– Что она здесь делает?
– Наверное, выполняет обязанности переводчика. Она единственная, кто может общаться с эйя.
– Мне следовало бы спросить, что делают здесь они.
Жаим снова усмехнулся. Он уже привык к эйя, которые, несмотря на свою устрашающую славу пси‑убийц, ни разу не причинили вреда экипажу «Телварны».
– У них посольский статус – хотя никто не может сказать, известно ли им об этом.
«Должно быть, это Вийя их привела, чтобы иметь возможность со мной связаться».
Сердце Жаима тревожно забилось.

* * *

До этого Ваннис танцевала с Брендоном только однажды и уже забыла, какой он хороший партнер. Поначалу все ее внимание ухолило на то, чтобы приспособиться к нему и двигаться с ним в лад: он, видимо, любил быстрый темп, и Ваннис напрягалась, чтобы кружение не мешало ей видеть происходящее.
Однако вскоре она освоилась с ситуацией. Она знала, что каждая пара глаз устремлена на них, и все присутствующие задают себе вопросы. Она прямо‑таки слышала, как циркулируют по залу слова, сказанные ею Ристе: «Время урезать расходы», и сознавала, что сумела одержать еще одну победу.
Но Брендон оделся так, конечно, по другой причине – и ей нужно выяснить по какой. Сосредоточив все внимание на нем, она заметила, что он смотрит куда‑то через ее плечо и его рука прикасается к ней легко и безразлично.
Ваннис взглянула в ту же сторону и увидела пару маленьких инопланетян – они пробирались сквозь толпу, и от переступа их ножек по мраморному полу бросало в дрожь. Это, должно быть, те самые, что способны сжигать мозги на расстоянии.  Ваннис заметила также высокую темноглазую женщину, идущую следом, но тут же выбросила ее из головы, полубессознательно присвоив ей ярлык прислуги.
Гораздо интереснее то, почему Брендон так пристально следит за ними. Неужели пси‑способности эйя внушают ему страх? Потом Ваннис вспомнилось, что кто‑то говорил, будто эти существа путешествовали с ним на одном корабле. Странно: надо будет спросить его об этом, но первым делом следует выяснить, как он к ней относится.
Он оказал ей неожиданную честь, признав ее право на первый танец. Это подтверждает – по крайней мере на данный момент – ее ведущую роль в свете. Теперь неплохо бы разобраться, что значит этот поступок для него самого.
И эта простота – не признак ли искреннего горя? 
– Я скорблю о ваших братьях, – сказала она.
Он опустил глаза, и их взгляды встретились. Его взор не выражал ничего, кроме вежливой заинтересованности.
– А я – о вашем муже, – сказал он.
Как это понять?
Она попыталась еще раз, решив теперь немного рискнуть.
– Мне думается, теперь семье самое время объединиться.
Брендон внезапно сделал крутой поворот, и перед Ваннис вспыхнула целая радуга красок, когда они вклинились между двумя другими парами.
– Нам всем следует объединяться, – ответил он.
Неужели он и правда так глуп, как говорил Семион? Они так мало встречались до настоящего времени! Где найти отмычку, чтобы посмотреть, что скрывается за этими голубыми глазами – если там вообще что‑то есть?
Но внезапно он спросил очень серьезно:
– Вас известили, что мой отец жив?
– Да, я слышала, – кивнула она. – Так это правда?
– Надеюсь, что пока еще правда, – пробормотал он.
– Что же теперь делать?
– Вернуть его обратно, – улыбнулся Брендон.
Танец кончился – прошло больше времени, чем она полагала. Брендон с поклоном передал ее первому подошедшему кавалеру.
Она с улыбкой ответила на поклон и приказала себе не смотреть ему вслед.

2

– Я думал, вы цените правду превыше всего, – сказал Анарис.
– Так и есть, – ответил Геласаар.
– Почему же тогда ваши советники не докладывали нам о Семионе?
– У правды много слоев.
– Софистика, – бросил Анарис.
Панарх прищурился с беззлобным удивлением.
– Тогда позволь выразиться по‑другому: у восприятия много слоев.
– Либо вам рассказывали о происках Семиона, либо нет.
Панарх задумался, словно грезя наяву. Лоб его был гладок и спокоен. Анарис молча ждал, и дираж’у замер в его руках. Через некоторое время Панарх поднял глаза.
– Рассказывали, но обиняками.
– В последнее время они стали не столь уклончивы?
– Да. Теперь мы можем позволить себе роскошь говорить прямо.
– Казалось бы, должно быть наоборот. Когда вы находились у власти и было известно, что вы цените правду, вашему окружению следовало почитать прямоту за добродетель.
Панарх склонил голову.
– Когда ты у власти, вес твоего слова – если мерить по последствиям – растет со временем в геометрической прогрессии. Чтобы действовать в этих условиях, приходится учиться языку компромисса.

* * *

Элоатри шла вдоль периметра Обители, думая о том, как мыслил и чем руководствовался неизвестный, создавший все это. Она уже обнаружила два потайных входа в частный туннель транстуба и спрашивала себя, какие отношения могли существовать в прошлом между этим религиозным центром и панархистским правительством.
«Слишком я неопытна для своего поста», – подумала она. На Дезриене, безусловно, имеются тексты, предназначенные только для глаз Верховного Фаниста. Но Диграмматон явился к ней неожиданно, и она еще не оправилась после столь необычного способа посвящения.
Морщась, она потерла ладонь: ей уже никогда не избавиться от боли, вызванной ожогом, который нанес ей Диграмматон в своем таинственном скачке через световые годы, отделяющие Артелион от Дезриена. С тех пор она посвящала все свое время изучению принципиально новой религии – и поиску тех, кого показало ей Сновидение. Все они, кроме одного, еще неопознанного, прибыли на Дезриен, были захвачены Сновидением и теперь вместе с ней находятся здесь, на Аресе.
Что же дальше?
Зазвонил коммуникатор, и она с радостью отвлеклась от своих мыслей. На экране после включения появился адмирал Найберг. Они встречались всего один раз, во время ее прибытия, и он оставил о себе впечатление осторожного, расчетливого, но абсолютно честного человека.
«Именно такой и должен командовать Аресом».
– Нумен, – начал он без лишних слов, – прошу простить, что не зашел к вам лично. – Она махнула рукой в знак того, что это не обязательно, и он продолжил: – Поскольку эта линия не засекречена, я буду краток и даже загадочен. – К изумлению Элоатри, на суровом, рубленом лице адмирала промелькнуло юмористическое выражение. – Капитан Нукиэль сказал, что вы поймете. Мне сообщили, что вы единственный человек, кроме должарианки, с которым эйя могут разговаривать, а от лейтенанта Омилова мы узнали, что они способны обнаруживать на расстоянии урианскую технику. Можете себе представить, как нам хочется узнать побольше об этих существах. Не хотите ли помочь нам?
Гиперрация.  Оказавшись на Аресе, она удивилась тому, что Флот счел нужным информировать ее о существовании этого захваченного у врага аппарата. Теперь она начала понимать, что пост Верховного Фаниста имеет больше веса, чем она полагала.
Она кивнула и сказка, тщательно выбирая слова:
– Я лично вряд ли смогу быть вам полезна. Наше общение носит чрезвычайно абстрактный характер – это сравнение архетипических энергий, и только. – На лице адмирала отразилось вежливое непонимание. – Однако есть человек, который мог бы помочь. – Жестом остановив изъявление благодарности, она продолжила с полным сознанием значимости своего сана: – Но помните, адмирал, что этими людьми и этими инопланетянами движет Телос. Они – дверные петли Времени, и я не стану делать ничего, что помешало бы открытию этой двери.
– Я понимаю, нумен, – коротко кивнул он. – Мое дело – безопасность Ареса и успешное ведение войны с Должаром. Надеюсь, наши пути пойдут параллельно.
– Уверена, что пойдут. Я всегда в вашем распоряжении.
– Как и я в вашем, нумен. Благодарю вас.
Его изображение померкло. Элоатри со вздохом покачала головой, в который раз спрашивая себя, почему избрали именно ее.
«Я не люблю политики и так мало знаю об этих Дулу».
Но Томико ясно дал понять, что ее желания тут роли не играют. Она снова увидела перед собой чашу с ее страшным содержимым и услышала слова умирающего Томико: «Уж не думаешь ли ты, что пьешь только за себя?»
Она содрогнулась.
Та жидкость имела вкус крови. 
Тут Элоатри вспомнила, что дело не терпит, и вернулась к настоящему.
Обитель представляла собой здание, выстроенное квадратом вокруг внутреннего сада. Кто‑то сказал ей, что это копия Аркадского Анклава, только уменьшенная. Интересно, сколько же тайников запрятано в том, большом анклаве, и обнаружил ли улыбчивый голубоглазый Эренарх хотя бы некоторые.
Проходя мимо открытого окна, Элоатри посмотрела на озерную заводь близ Аркадского Анклава, примерно в километре от Обители. Гностор Себастьян Омилов принял ее приглашение поселиться здесь, и его немногие пожитки уже доставили в Обитель, но сам он еще не появлялся.
Вероятно, еще спит. Он тоже не ложился до поздней ночи, и она видела по его замирающему голосу и бледному лицу, что его сердце не в лучшем состоянии. На это намекал и капитан Нукиэль во время их первой беседы на борту «Мбва Кали», шедшего к Аресу.
Она предложила гностору пристанище под влиянием импульса, услышав, что жена отказалась поселить его у себя, – но она давно уже поняла, что совпадения случаются редко.
Настоящей причиной ее предложения было то, что гностор находился на борту рифтерского корабля, там же, где и большинство людей, которых показало ей Сновидение. И гностор уже вознаградил ее прошедшей ночью – стоя рядом, он снабжал ее краткими сведениями о многочисленных Дулу, которые кружились по залу в нескончаемых вальсах и кадрилях.
Остановившись у высокого окна, Элоатри задумалась о центральной фигуре этого пышного зрелища: о Брендоне лит‑Аркаде, который один из всей семьи избежал мести Джеррода Эсабиана Должарского и стал наследником Панархии Тысячи Солнц. Она общалась с ним очень мало и всегда в присутствии других. А в тот единственный краткий миг на Дезриене он показался ей скользким, как стеклянный шар, и почти таким же глубоким.
Тогда, в соборе Нью‑Гластонбери, она разглядела под его шоком твердую решимость, такой же заряд энергии, который исходил от старых видеограмм его предка Джаспара Аркада.
Прошлой ночью он снова удивил ее, когда, сбросив маску светской учтивости, стал общаться с танцующей троицей келли на их мимическом языке. Казалось, он искренне рад их видеть, а уж они подергивались и ухали в полном восторге.
Келли.  Элоатри внезапно вспомнила о мальчике, в плоть которого внедрился геном келлийского Архона. Они собираются убрать геном сегодня – она посмотрела на свой хроно – меньше чем через час. Самое время воспользоваться этим секретным траистубом.

* * *

Ваннис Сефи‑Картано скучала на званом завтраке, прикидывая, когда же наконец сможет заняться своей почтой.
– Ночыо подошел еще один корабль, – объявила Чаридхе бан‑Масо, первой узнававшая все сплетни.
Гости вежливо выразили свое удовольствие, и одна молоденькая девица с подвязанными в кольца, унизанными украшениями косами томно осведомилась:
– На нем кто‑то есть?
Чаридхе послала ей саркастическую улыбку, говорящую безо всяких слов: «Разумеется, иначе зачем бы я стала говорить об этом?», а затем, обращаясь к хозяйке, сообщила:
– Говорят, что капитан КепСингх взял на борт последних беженцев из Мандалы. Среди них находится ларгист, который будто бы присутствовал на Энкаинации Эренарха.
Ваннис, случайно взглянув в этот момент на Тау Шривашти, увидела, что он замер, и дыхание перестало колебать его винно‑красный бархатный камзол. Это обострило ее интерес: почему Тау так поразила эта новость?
Девица с косами проворковала:
– Это Ранор. Моя мать дала ему образование.
Взгляд Тау задержался на ней, и Ваннис стало смешно. Тут его явно заинтересовали не слова, а сама ораторша. Он ведь известен своей слабостью к зеленой молодежи.
– Увидим ли мы его среди нас? – спросила Риста. – Так хочется узнать, кто еще выжил.
– Не сейчас, – скучающим тоном протянула Чаридхе. – Кто‑то из пассажиров – кто, не говорят – нездоров, поэтому их доставят позже, специальным курьерским кораблем. Зато на станцию прибыли китари, и есть шанс, что они дадут здесь концерт.
Ваннис, подавив зевок, спрятала руку в складках платья. Убедившись, что никто на нее не смотрит, она включила босуэлл и набрала код своей электронной почты. Четыре поступления.
Разговор перешел на пустяки, и она, расправив платье, как бы между прочим, отошла к буфету.
Ей уступали дорогу, и она мило улыбалась в ответ. Титул обеспечивал ей всеобщее почтение, а события прошлой ночи еще более возвысили ее в мнении света.
Она заказала себе холодный напиток и в ожидании проверила имена отправителей. Разочарование кольнуло ее: от Брендона ничего не было.
В следующий момент она почувствовала, что к ней кто‑то подошел, и подняв голову, встретилась с золотисто‑серыми глазами Тау. Заметил ли он, что она пользуется босуэллом? Возможно. Ну что ж, она ведь могла общаться и с кем‑то из гостей. Ваннис снова подавила зевок и протянула руку за своим стаканом.
– Я мог бы предложить вам кое‑что получше, – с холодным юмором заявил он. Тау говорил о напитке, но явно намекал на что‑то еще, и это вызвало в ней интерес, смешанный с тревогой.
Она дала понять, что ничего не имеет против, и обернулась, уловив движение воздуха и шорох шелковых юбок. Хозяйка вела к буфету остальных гостей, и по ее напряженной улыбке Ваннис поняла, что она расстроена.
«Она думает, что мне скучно». Ну, если Кароли бан‑Ногуши так взволновала эта мысль, значит, Ваннис полностью вернула свое.
Под несмолкающий говор Ваннис подошла к Кароли и мигом успокоила ее, а затем, двигаясь по тщательно выверенному кругу, обменялась несколькими словами с каждым из гостей. В какой‑то миг ее обхода Шривашти исчез. Ваннис не видела, как он ушел, но поняла, что его нет, по надутому выражению лица девицы с косами.

* * *

Осри Омилов сел в постели, перебарывая ужасающую головную боль. В комнате, куда поместила его мать, не было встроенного будильника, поэтому он спал, не снимая босуэлла. Теперь цветной нейросигнал по ту сторону глаз пульсировал в такт с висками. Два часа сна, и меньше часа осталось до конца его увольнительной – после того ему надлежит явиться в военную часть станции, известную как Колпак.
В этом есть и хорошая сторона: его поселят с другими офицерами. Ободренный тем, что скоро съедет от матери, Осри нашел в себе энергию, чтобы влезть в форму и собрать свои немногочисленные вещи.
Покончив с этим, он заметил, что на настольном пульте мигает сигнал поступления почты. Он вывел сообщение на экран, увидел, что оно адресовано ему, и ввел свой персональный код.
Письмо состояло из единственной строчки:

«Прошу об услуге. Не зайдешь ли ко мне в 7.45? Б». 

Осри поморгал, прочел письмо еще раз, понял, что оно от Брендона лит‑Аркада, и сердце у него болезненно сжалось.
Он стер сообщение, взял сумку с вещами и на цыпочках пошел по коридору к выходу. Двери остальных спален закрыты – сестры еще спят. Это хорошо.
Но выйти из дома оказалось не так просто. Слуга в ливрее Геттериусов торчал у самых дверей. Увидев Осри, он поклонился и сказал:
– Ее светлость желает поговорить с вашей честью.
Осри, скрывая раздражение, повернул назад и вошел в комнату матери. Она сидела в огромной кровати, задрапированной вышитым шелком, – хорошо еще, что одна.
– Осри, – сказала они, прищурив темные глаза, такие же, как у сына, – от кого было письмо? Как грубо с твоей стороны перевести его на свой код.
Только матери могло прийти в голову такое. Осри подавил смех. Лгать ему не хотелось, но не мог же он сказать ей, что письмо от Брендона – тогда препирательствам вовсе не будет конца.
– Это, конечно же, твой отец, – неожиданно неприятным голосом молвила она. – Хвастается, что внедрился к Верховной Фанессе. Если бы он сказал мне, что они с Эренархом снова в близких отношениях...
Осри слышал это уже три дня.
– Отец поздравляет меня с новым назначением, – сказал он, посмотрев на хроно. – Кстати, мне нужно явиться на службу через несколько минут.
Брендон, судя по всему, назначил ему встречу в Аркадском Анклаве. Если он доберется до транстуба за две минуты, он поспеет как раз вовремя.
– В мои приемные часы ты должен быть дома, – заявила мать.
– Если служба позволит, – пообещал он.
Мать подставила щеку. Осри поцеловал ее и с великим облегчением ретировался.
Хотя Ризьена Геттериус являлась абсолютной властительницей своей луны, ее положение среди тысячелетних Семей Служителей было сравнительно низким. Ее даже поселили в помещении для служащих низшего ранга. Осри, впрочем, не находил ничего плохого в этих домиках, выстроенных вдоль холмов, где из окон виднелись сельскохозяйственные угодья.
Однако дома для офицерских семей были куда более представительнее и, что еще важнее, располагались сравнительно близко от Аркадского Анклава и развлекательных центров станции. Там разместились почти все беженцы из высших кругов – те, что не пожелали остаться на роскошных яхтах, пришвартованных к станции.
Осри набрал код места назначения и плюхнулся на сиденье – к счастью, в капсуле никого не было. Он прислонился к окну и закрыл глаза.
Его задержали на этом проклятом приеме не только сослуживцы, желавшие послушать о его приключениях после атаки на Шарванн, но и многие Дулу тоже. Однако Осри, несмотря на их улыбки, открытое восхищение и обильную выпивку, отвечал кратко и уклончиво. Хотя отец редко давал ему указания (в отличие от матери), Осри за последнее время научился, в числе прочего, прислушиваться к его мягким рекомендациям. Перед самым приемом Себастьян обронил: «Я говорю обо всем этом как можно меньше. Потом проще отвечать на вопросы». И Осри намотал это на ус.
Капсула плавно затормозила. Осри вышел и направился по траве к воротам Аркадского Анклава.
Десантница, стоявшая на часах, отдала ему честь, и он услышал, входя в сад, как кто‑то говорит по ее мини‑микрофону. Дверь в дом была открыта, и Осри увидел Брендона, своего отца и Жаима – они сидели на полукруглой кушетке за дипластовым столиком, до того прозрачным, что казалось, будто фарфоровая посуда для завтрака парит в воздухе. У Осри сжалось сердце, когда он увидел, каким старым и измученным выглядит его отец. Длинное лицо Жаима носило угрюмое выражение, и только по Брендону не было заметно, что он мало спал или чересчур много выпил – его взор оставался ясным.
Это свидетельствовало о том, что за последние десять лет своей жизни Брендон привык к излишествам – факт, который раньше вызывал такой гнев в Осри. Теперь он больше не думал об этом – слишком многое изменилось, слишком много утрачено.
Все посмотрели на Осри, и Жаим сказал Брендону:
– До Колпака двенадцать минут езды.
Брендон залпом допил свой кофе и встал.
– Тогда пошли.
Осри заколебался, не зная, соблюдать ли ему этикет, которому никто здесь не придавал значения.
Тень, мелькнувшая на краю его зрения, заставила его вскинуть глаза, и головная боль заявила с новой силой. Сквозь ее дымку Осри узнал Монтроза, кока и корабельного врача с «Телварны».
Тот прищурился и взял что‑то с буфета.
– На, держи, – буркнул он, подавая Осри стакан с молочно‑белой жидкостью. – Я приготовил этого добра в избытке – вон для них. – Монтроз ткнул пальцем в сторону Брендона и Себастьяна.
Осри взял стакан и хлебнул густой напиток. Желудок взбунтовался, но тут же и успокоился, а голову выложили изнутри прохладной ватой.
Головная боль сразу пошла на убыль, и способность мыслить восстановилась. Но кок предупредил его вопрос.
– Через полчаса ты это сольешь, и тебе захочется пить. – Осри кивнул в знак благодарности, а Монтроз сказал Эренарху: – Слушай, Аркад, я все‑таки думаю, что это надо обставить с большей помпой. Почему ты не сделал это ночью, в присутствии всех этих чистюль...
– Так будет лучше, – прервал его Брендон.
– О чем это вы? – спросил Осри, переводя взгляд с одного на другого.
– Вот об этом. – Брендон поднял руку. Блеснул рубин, и Осри снова ощутил укол в сердце, вспомнив Танри Фазо. – Антон лит‑Фазо сменяется с дежурства через... четырнадцать минут.
– Идите, – сказал Себастьян. – Если он захочет поговорить со мной... – В жесте гностора читалось сожаление и сознание тягостного долга.
– Я передам ему ваше приглашение, – улыбнулся Брендон. – А пока ложитесь‑ка спать.
Жанм собрался встать, но Брендон махнул на него рукой.
– Сиди. Меня проводит Ванн.
Жаим кивнул и отпил глоток кофе с растерянным выражением в темных глазах. Полное отсутствие этикета, напоминавшее о том, как с ними обращались на борту «Телварны», вызывало в Осри весьма странное чувство.
Однако он промолчал и вышел вместе с Брендоном наружу, машинально ответив на приветствие часовых. Они снова вернулись в мир иерархии и этикета. Брендон не стал отдавать честь, но поздоровался с обоими десантниками, назвав их по имени. Появился соларх Ванн и занял предписанную дистанцию позади.
Капсула снова оказалась пустой. Брендон набрал код и упал на сиденье, потирая глаза.
– Вы упомянули о какой‑то услуге? – сказал Осри, сознавая, что их слушают. Но десантник, сидящий в нескольких рядах позади них, был, похоже, полностью занят своим босуэллом.
Брендон поднял глаза, и теперь стало заметно, как он утомлен.
– Речь идет, собственно, о двух. Во‑первых, согласишься ли ты присутствовать при передаче мной Архонского перстня? Этого, кажется, желает и твой отец.
– Да – не думаю, что ему самому хочется рассказывать о подробностях смерти Танри. А вторая услуга?
Брендон откинул голову назад.
– Я хочу, чтобы ты достал мне кое‑какие учебные чипы – курс анализа тактического вектора в реальном времени и еще, пожалуй, спецкурс по матрицам тактической семиотики.
Осри даже не попытался скрыть свое удивление.
– Но зачем? Разве у вас и без того мало дел?
– Даже у самых важных персон бывает свободное время, – с беззвучным смехом ответил Брендон. – И мне хотелось бы освежить свои старые знания. Но если я сделаю Официальный Запрос...
– ...Найберг будет обязан обратить внимание. Понятно. Я достану вам все, что нужно. Думаю, проблем с этим не будет – насколько я понял, в мои обязанности входит преподавание предметов, которые я проходил в Академии, прибывающим сюда кадетам.
– Спасибо, – сказал Брендон.
Больше они не разговаривали до самого Колпака. Соларх был знаком с военным комплексом немногим больше, чем Осри или Эренарх, но встроенные пульты указывали направление, и они, проехав еще один туннель, оказались в длинном коридоре.
Осри с интересом смотрел по сторонам, и его слегка покоробило то, что Колпак оформлен в стиле архео‑модерн, памятном ему по вынужденному пребыванию на «Телварне». Служебные коридоры и склады щеголяли закругленными линиями – как раз в меру, чтобы атмосфера не казалась стерильной.
Они дошли до отдела безопасности как раз в то время, когда хроно показал конец смены. Дверь отодвинулась, и вышли несколько мужчин и женщин, на ходу отдавая честь Осри.
Оторопев, он оглянулся назад – Брендон с мнимым вниманием разглядывал один из пультов. С непокрытой головой и в простом костюме Эренарх ничем не отличался от всякого штатского.
Но вот появился высокий человек с кожей цвета черного древа, и Брендон обратился к нему:
– Коммандер Фазо?
Коммандер остановился, переводя взгляд с Брендона на Осри и обратно. Недоверие на его лице медленно сменилось узнаванием, и он поклонился – именно так, как должен офицер кланяться Эренарху.
– Можем ли мы поговорить наедине? – спросил Брендон так тихо, чтобы не слышал даже соларх, стоявший, отвернувшись, на почтительном расстоянии.
Фазо молча указал на небольшую приемную в нескольких метрах от них. Они вошли туда втроем, а десантник занял пост у двери. Брендон поднял руку с перстнем Архона.
Коммандер снова изменился в лице. Его молчаливое горе потрясло Осри, но Фазо тут же овладел собой.
– Я обещал вашему брату доставить перстень вам и передать из рук в руки, – странно, нараспев произнес Брендон. – Архон Танри погиб с честью, и теперь эта честь переходит к следующему Архону Фазо, чей фамильный девиз звучит: «Volo, rideo».
– «Властвуя, смеюсь», – повторил про себя Осри, охваченный новым приступом горя. Танри Фазо, друживший с его отцом почти двадцать лет, был фигурой особого масштаба, героем. Смех придавал его характеру равновесие, и он часто говорил: тот, кто способен посмеяться над собой, смеется и над миром, не боясь его. Осри слишком поздно усвоил этот урок. У него защипало глаза, когда Антон преклонил колено, простирая ладони древним жестом аристократа перед членом королевского дома. Сверкнул камень со смеющимся возницей, влекомым двумя сфинксами, перстень перешел на палец коммандера, и Брендон поднял Антона на ноги.
– Теперь вы – Антон хай‑Фазо. Когда мой отец будет на свободе, он утвердит вас в чине Архона.
Коммандер сделал быстрый судорожный жест, но Брендон, словно желая предупредить официальные изъявления благодарности, сказал:
– Позже мы расскажем вам о битве за Шарванн. Ваш брат порядком попортил кровь Хриму Беспощадному. – Брендон посмотрел на Осри и добавил мягко: – Гностор Себастьян Омилов, отец присутствующего здесь лейтенанта Омилова, был с ним до конца. – Осри заметил, с каким напряжением смотрят голубые глаза Эренарха. Спал ли он вообще в эту ночь?
– Ваше Высочество, – сказал Осри, исполняя свою роль, – я должен заступить на службу.
Брендон кивнул, нажал на клавишу замка, и они вышли, оставив коммандера одного.

* * *

Жаим, посмотрев, как Брендон и Осри идут через сад к воротам, перевел взгляд на чашку с кофе. Он старался не выдать своего нетерпения.
«Вот он, подходящий момент».
В чашке был настоящий кофе, изготовленный из зерен, выращенных и обжаренных прямо здесь, на станции. Еще одно свидетельство здешней мощи и богатства – но, разумеется, не все на станции Арес могут пить кофе, когда захотят. При всей обширности этого места не так уж много площади можно выделить для производства деликатесов. На Аресе, вероятно, есть люди, которые никогда не пробовали кофе или пробуют очень редко. Но в Аркадском Анклаве запасы этого продукта неисчерпаемы.
Жаим посмотрел на Монтроза, и тот, поймав его взгляд, придвинулся к Себастьяну Омилову. Гностор так и сидел на плюшевой кушетке, глядя на дерево с серебряными листьями, растущее прямо из пола.
Монтроз налил себе кофе из серебряного сосуда и сказал весело, кивнув на роскошный пульт, вделанный в буфет:
– Видали эту штуку? Там внутри сто сорок девять сообщений – три последних только что поступили. Спрашивается, кто из нас должен этим заниматься?
– Его проблема, – ответил Жаим. – Он не говорил, что я должен просматривать его почту.
Их разговор вывел Омилова из задумчивости, но гностор по‑прежнему молчал, переводя взгляд с одного на другого.
– Ну‑с? – сказал ему Монтроз, упершись руками в колени. – Если хотите что‑то сказать – говорите, а потом ступайте отдыхать, как рекомендует ваш медик.
– Вот одна из причин, почему Брендон хочет передать Фазо перстень без церемоний, – медленно проговорил гностор. – Если бы он устроил из этого зрелище, на кого бы все смотрели?
– На них обоих, – пожал плечами Монтроз, но Жаим понял, в чем суть.
– На Брендона Аркада.
– Да, – скупо улыбнулся Омилов, – на Эренарха – вы не должны забывать, что Эренарх, помимо титула, еще и персона. Подведем итог: избранный им способ позволит Антону Фазо предаться своему горю в одиночестве, не высказывая своей благодарности публично.
– Вот идиотство! – шумно вздохнул Монтроз.
Жаим, вспомнив прием и скрытые потоки притяжения и отталкивания, спросил:
– Они всегда лгут, эти высокородные чистюли?
– Вы имеете в виду Дулу? Нет – ведь лгать в глаза есть признак вульгарности. Или глупости – ведь тебя могут разоблачить. Но вы должны помнить, что правду они тоже не всегда говорят. Они никогда не скажут то, что думают, а скажут так, что вы подумаете, будто они думают совсем другое. А наиболее глубокие говорят то, что для вас значит одно, для вашего соседа – другое, а для вас обоих неделю спустя – третье.
Вспомнив холодные, как металл, золотистые глаза, Жаим промолвил:
– Этот Шривашти со своим портным...
Монтроз сузил глаза, но промолчал. Омилов посмотрел на Жаима с мягким недоумением.
– Шривашти – одна из стариннейших и могущественнейших наших фамилий. Еще тысячу лет назад они поддержали Джаспара Аркада – и действием, и материально. Тау, нынешний Архон, весьма... сложная личность.
– Он загубил Тимбервелл, – сказал Жаим, покосившись на отвердевшее, гневное лицо Монтроза.
– Он вправе распоряжаться планетой по своему усмотрению – никто не может в это вмешиваться. – Омилов со вздохом поднялся на ноги. – Непростой он человек, Шривашти. Он был преданным и могущественным союзником прежнего Эренарха. От всей души надеюсь, что он и теперешнему станет другом. – Гностор учтиво склонил голову. – Раз уж речь об Эренархе, я, пожалуй, последую его – и вашему – совету, прежде чем переместиться к Верховной Фанессе.
– Ступайте, отдохните как следует, – ворчливо отозвался Монтроз.
Оба рифтера посмотрели гностору вслед и тут же покинули анклав. Жаим думал, что часовые их остановят – или хотя бы спросят о чем‑нибудь, – но они только вежливо кивнули ему, на что он ответил тем же, а на Монтроза даже и не взглянули.
Отойдя за пределы слышимости, Жаим сказал:
– Ты хочешь замочить Шривашти. – В его тоне не было вопроса.
Монтроз осклабился, как настоящий пират.
– Правосудие, мой мальчик, правосудие. Ты не слышал, что сказал мой друг Себастьян: чистюли ничего ему не сделают. Нет у них такого права по их законам. Потому‑то я и пошел в рифтеры.
– А когда ты жил на Тимбервелле, ты тоже говорил, как они? Говорил одно, а думал другое?
Монтроз засмеялся, садясь в капсулу транстуба, оглядел пустой салон и сказал:
– Не забывай, что чистюли такие же разные, как и рифтеры. Наша семья несколько поколений принадлежала к Служителям, но занимала недостаточно высокое положение, чтобы привлечь внимание таких, как Тау хай‑Шривашти.
Жаим кивнул, вдумываясь в слова Монтроза, и сказал:
– Если ты пришьешь его, пока мы здесь...
Монтроз презрительно фыркнул.
– Я так и не освоил увертливый, лживый язык Дулу, но это еще не значит, что я не умею ждать.
– Ты согласился работать у Брендона.
– С гордостью и удовольствием. – Монтроз отвесил поклон. – Это честь – быть домоправителем и домашним врачом у нашего славного Эренарха. – И Монтроз отвернулся к окну, показывая, что разговор окончен.
Жаим последовал его примеру. Капсула находилась на середине пути к северной оси вращения и к въезду в Колпак, где разместили экипаж «Телварны». Внизу, под похожими на крючки облаками, лежала в дымке мозаика зелени и воды. На обоих концах она загибалась, переходя в зеленовато‑серое небо, и пропадала в блеске яркого, как солнце, рассеивателя под самой осью вращения высоко вверху. В стороне, противоположной вращению, сверкала нить ручья, унизанная жемчужинами прудов.
Не жалеет ли Монтроз, что выдал Жаиму свое намерение относительно Шривашти? Впрочем, Жаим плевать хотел на всех Архонов до единого.
– Аркад сказал, что у него в доме мы все равны – ты этому не веришь?
– Это вопрос не веры, а удобства. – Монтроз потер подбородок. – Мне нравится этот парень. Но подумай вот о чем: на «Телварне» он из кожи лез, чтобы уговорить нас отправиться спасать его отца, что было бы чистым самоубийством. И мог бы в этой затее преуспеть. Но с тех пор как мы здесь, он поменял свою игру, а с ней и правила. Он больше не наш пленник – как раз наоборот.
– Пленник?
– Что, тебе не подходит это слово? Ладно. Не будем уж говорить о бедняге Локри, которого обвиняют в убийстве, – но и мы, остальные, не можем покинуть эту станцию. Даже сейчас мы действуем украдкой – и кто знает, не следят ли все‑таки за нами? А мы еще самые удачливые из всего экипажа. Думаешь, другим Брендон дал свободу – хотя бы такую же, как нам?
– Он удивился, когда увидел Вийю вместе с эйя на приеме, – признал Жаим, вспомнив резкий поворот головы Брендона, следящего за тремя примечательными фигурами, идущими напрямик сквозь суету бала. – Он не ожидал ее там встретить.
– А она, головой ручаюсь, не хотела туда идти, – засмеялся Монтроз. – Просто то был единственный способ перемолвиться с нами словом. Хотел бы я знать, что ей надо. Так и кажется, будто вернулись наши старые деньки.
Жаим снова увидел перед собой Вийю, такую чуждую пестрым, кружащимся вокруг Дулу. Ее всегда было не просто разгадать, но Монтроз прав: ей не хотелось там быть.
В этот момент в голове у Жаима вспыхнул цветовой сигнал. Станция Арес предоставляла тем, кому разрешалось пользоваться босуэллами, широкий диапазон: Брендон мог вызвать Жаима откуда угодно. Рифтер включил прием.
(Я, можно сказать, исполнил свой долг. Хочешь поспать или пойдешь со мной?) 
Капсула остановилась, и Жаим потер глаза.
(Еще один визит?) 
(На этот раз неофициальный. Официальная миссия исполнена, и я отпускаю Ванна. Встретимся через полчаса?) 
Жаим подтвердил согласие и вышел вслед за Монтрозом наружу. Они остановились, чтобы посмотреть на онейл сверху, с северной оси. Воздух здесь был холодным, разреженным и свежим. Постояв чуть‑чуть, они вошли в Колпак.
Жаим с любопытством смотрел по сторонам. Здесь, по контрасту с онейлом, преобладали металл и дипласт, но это смягчалось изяществом линий, характерным для панархистской архитектуры. Жаим не без горечи заметил в окружающем сходство с интерьером «Телварны» – так оборудовал ее Маркхем, став капитаном.
Указательный пульт помог им сориентироваться, и они направились в нужную сторону. Встречные не обращали на них внимания. Жаим старался не оглядываться – он знал, что, если за ними и следят, он этого не заметит. Монтроз вел себя необычайно тихо – может быть, и ему вспомнился Маркхем? Они кивнули часовому у блока № 5 и прошли внутрь.

3

Жилое помещение, выделенное экипажу «Телварны», по меркам Ареса было вполне функциональным и, уж конечно, не хуже, чем на корабле. Большая комната, снабженная компьютером (сильно ограниченным в своих операциях, как было известно Жаиму), выходила в искусственный садик, где казалось, будто находишься под открытым небом. По бокам гостиной располагались маленькие спальни, каждая со своей крошечной ванной.
Жаим и Монтроз пришли, когда Вийя и Марим завтракали. Ивард спал на низкой кушетке. Его кожа приобрела бледно‑зеленый оттенок, переходящий в почти изумрудный на руке, куда въелась келлийская лента. У Жаима при виде этого свело желудок. После Дезриена мальчишка как будто пошел на поправку, но лента, видимо, все еще управляет его обменом веществ.
– Перейдем сразу к делу, – сказала Вийя. – За ним скоро придут медтехники – процедура будет происходить в келлийском анклаве. Вы оба свободно общаетесь с чистюлями, – обратилась она к Монтрозу. – Говорили они что‑нибудь о гиперсвязи, которой оборудован флот Эсабиана?
Жаим испытал легкий шок. По правде говоря, он совсем забыл о потрясающей новости, которую Марим сообщила им как раз перед тем, как «Мбва Кали» захватил «Телварну». Да и тогда он полагал, что это просто слухи.
Вийя, словно прочтя его мысли – хотя он знал, что это ей не под силу, – сказала:
– Я думаю, это настолько реально, что даже говорить об этом небезопасно.
Марим резко подняла глаза, потом задрала одну ногу на стол, чтобы почесать черные присоски на подошве – результат генетической обработки, которой она подверглась еще до рождения, – и усмехнулась:
– Сегодня я начинаю работать в ремонтной бригаде. – Она помахала парой мокасин, прежде чем натянуть их на ноги. Панархисты не одобряют генетических операций, и Вийя, должно быть, убедила Марим обуваться, находясь среди них.
Жаиму стало тоскливо. Он инженер по призванию, а ремонтники сейчас крайне необходимы, раз каждый день прибывает столько кораблей.
– Что будете чинить – двигатели?
Марим со смехом потрясла головой.
– Ишь чего захотел! Нам сказали, что у всех гражданских кораблей скачковые системы дезактивируют и опечатают – этим флотские занимаются. А мы будем латать лоханки, которые Эсабиан не добил. Все, молчу, – сказала она Вийе.
Жаим смотрел на ее веселую мордашку в ореоле светлых завитков, думая беззлобно: «Она продала бы нас всех, если бы сочла цену подходящей, – и это сошло бы ей с рук».
Он знал Марим давно: превыше всего она ценила личную свободу, но при этом оставалась прагматиком. Она все сделает, чтобы сбежать с Ареса: она знает, что это тюрьма, из которой без позволения чистюль выйти нельзя.
– Если мы будем говорить об этом хотя бы намеками, то быстро окажемся там же, где сидит Локри, – сказала Вийя. – Не знаю, известно ли об этом чистюлям или нет, но мы в любом случае должны молчать. Согласны?
Марим, пожав плечами, вернулась к прерванному завтраку. Мужчины кивнули, и Жаим посмотрел на Иварда.
– Ему я тоже внушу, – пообещала Вийя. – Ты все еще охраняешь Аркада?
Жаим кивнул.
– Значит, ты пользуешься некоторой свободой передвижения. Может, зайдешь к Локри?
– Как только улучу минутку.
«Да только когда это будет», – подумал Жаим, вспомнив, что совсем скоро должен встретиться с Брендоном.
– Ну, раз дело улажено, – зевнул Монтроз, – вернусь‑ка я в наши апартаменты да посплю.
Жаим пошел вместе с ним к двери, но обернулся к Вийе:
– Работа помогла бы тебе скоротать время.
– Возможно, но я не позволю им следить за каждым моим шагом.
Марим взмахнула вилкой.
– Монтроз, добыл бы ты нам настоящего кофе, а?
– Точно ты чувствуешь разницу, нулевичка, – фыркнул тот, и они ушли, сопровождаемые веселым смехом.

* * *

(Гиперсвязь?) 
Ванн даже по босуэллу чувствовал недоверие своей напарницы и хорошо ее понимал. «Гиперсвязь» всегда была техническим эквивалентом слова «единорог»: нечто мифическое, несуществующее, но тем не менее объект вечных поисков. Неужели Эсабиан ею владеет? Холодок прошел по спине Ванна, и Арес внезапно показался ему очень маленьким и хрупким.
Он смотрел в темный затылок Эренарха в трех рядах впереди, спрашивая себя, что известно об этом ему, и ругался про себя. Слишком мало сна, рифтеры, за которыми надо следить (один из них несколько минут назад изъявил намерение убить Архона), Аркад, знаменитый своей несдержанностью, а теперь еще и это.
(Я больше ни от кого об этом не слышал. Но если они решили молчать, мы тоже можем сидеть тихо и ждать.) 
(Верно. Пусть этим занимаются Найберг и Фазо,  – негромко засмеялась Роже и сообщила: – Монтроз и Жаим выходят из подъезда А‑3, передаю их тебе.) 

* * *

Когда Жаим вернулся, Эренарх как раз выходил из транстуба около анклава вместе с Ванном и худощавым молодым человеком с кротким лицом, в одежде облата.
– Это Ки, – объявил Брендон. – Бывший ученик Себастьяна. Он займется нашей почтой, которая, полагаю, уже выросла до устрашающих размеров. – Брендон сделал знак Ванну – тот поклонился и повел облата к дому. – Подбери ему комнату, и пусть приступает.
Жаим перехватил любопытный взгляд Ванна, однако десантник ничего не сказал и вместе с облатом удалился по усыпанной гравием дорожке.
Бывший ученик Себастьяна. 
Жаим недавно понял, что Брендон редко говорит что‑то без умысла, хотя не всегда ясно, что он имеет в виду.
Облат, ученик честного человека.  Стало быть, можно верить, что этот самый Ки не будет на них стучать. Возможно, это заодно и предостережение в адрес Ванна? Жаим угрюмо усмехнулся, глядя в истоптанную тропу: не слишком ли долго он пробыл среди Дулу, если начинает находить подспудный смысл в самых простых словах?
Он выбросил Ки из головы и посмотрел на Брендона, который смотрел на дома вдали, задумавшись о чем‑то, и наконец спросил:
– Какие впечатления остались у тебя от прошлой ночи?
Жаим подумал немного. Брендон смотрел на тот берег озера, где на травянистом пригорке показалась кучка людей. Эренарх изменил маршрут, чтобы избежать встречи с ними.
– Чувствуется беспокойство, – сказал наконец Жаим. – Притяжение и отталкивание. Сортировка, которая еще не закончена. – «И они шепчутся – на твой счет. Сказать или нет?» – Или тебя интересуют отдельные личности?
Брендон не смотрел на него, но слушал, кажется, внимательно.
– Продолжай.
– По поводу твоего костюма и Архона Шривашти. Почему ты отказался надеть тот парадный камзол? Он бы там хорошо смотрелся.
– Хорошо, говоришь? – Брендон весело посмотрел на Жаима.
Тот вспомнил костюмы Дулу – некоторые, как он думал, стоили как половина корабля.
– Ты бы многим утер нос.
– Это был маленький экзамен, – усмехнулся Брендон.
Вспомнив хрипловатый голос Архона и легкое ударение на слове «чудо» при намеке на бегство Брендона с Энкаинации, Жаим подумал, что многое просмотрел.
– Ну и как, выдержал ты его?
– Отложим на потом. А что ты думаешь о Ваннис?
Жаим втянул в себя воздух.
– Блеск.
– Это я уже слышал, – засмеялся Брендон. – Я ее совсем не знаю – она всегда избегала меня. Полагаю, теперь я просто обязан выяснить почему.
Они приближались к роще деревьев с низко свисающими ветвями. Как только они вошли туда, Брендон без предупреждения выбросил руку вперед в смертельном ударе.
– Берегись!
Жаим со смехом блокировал удар и попытался перехватить руку Брендона. Эренарх, увернувшись от захвата, взмахнул ногой, целя Жаиму в лицо.
Это была кей‑то – разновидность уланшу, когда один партнер может напасть на другого в любое время. Древний способ обучения – первоначальный смысл его названия потерялся за годы Изгнания, но он оставался одной из основных дисциплин уланшу. Вийя то и дело прибегала к нему, когда ее команда задерживалась на одной из баз больше чем на несколько дней.
Исход был предрешен, но все‑таки Жаиму понадобилось чуть больше времени, чем обычно, чтобы пригвоздить Брендона к мшистой почве, заломив одну руку ему за спину.
– Сдаешься?
Смех и одышка мешали Брендону говорить. Жаим отпустил его, и оба встали. Брендон выплеснул зелень изо рта и небрежно отряхнул костюм, порядком испачканный травой и грязью. Жаим подозревал, что тоже здорово извозился.
Он думал, что теперь они вернутся в анклав, и удивился, когда Брендон снова зашагал на запад. Скоро они окажутся перед роскошными виллами, где раньше жили семьи старших офицеров, а теперь поселились чистюли высшего ранга.
Брендон задумчиво оглядел этот фешенебельный квартал.
– Похоже, здешние жители либо спят, либо их нет дома, а?
– А у нас что, какое‑то дело здесь?
– Вроде того, – весело прищурился Брендон. – Пока обстановка еще сравнительно мирная.
Жаим подумал и спросил:
– Что за дело?
Ответом ему был быстрый, слегка удивленный взгляд – Эренарх, как видно, ушел в своих мыслях на несколько световых лет вперед.
– Те, кому нечего доказывать и не к чему стремиться, крепко спят. Остальные косятся друг на друга поверх кофейных чашек на одном из трех званых завтраков. Спорю на что угодно, что Ее Высочество пребывает среди последних.
Они пошли вперед по гравиевой дорожке, и у Жаима создалось впечатление, что их проверяет какая‑то система безопасности, хотя ничего не было видно. Брендон свернул в аллею, обсаженную цветами, и постучал в дверь красивой виллы с низкой кровлей, расположенной у окаймленного кустами пруда. Через несколько секунд дверь открыла женщина в скромной униформе. Жаим узнал цвета покойного Эренарха.
Женщина, широко раскрыв глаза, поклонилась.
– Доброе утро, – сказал ей Брендон. – Что, Ваннис принимает?
Женщина перевела взгляд с испачканной одежды Брендона на лицо Жаима и опустила глаза.
– Ее нет дома, Ваше Высочество. Желаете что‑нибудь передать? – Она открыла дверь пошире и указала на пульт в вестибюле.
– Ничего, увидимся позже, – небрежно махнул рукой Брендон. – Пожелайте ей доброго утра. – Он зашагал прочь, и женщина молча поклонилась ему вслед.
Брендон, направляясь к ближайшей остановке транстуба, спросил:
– Ну что, хорошо я рассчитал время?
Жаим собрался было задать вопрос, но тут с ними поравнялась группа Дулу – аристократы продвигались вежливо, но решительно, отвешивая глубокие поклоны. Брендон оказался в центре опросов и комментариев, предоставив Жаиму ломать голову над загадкой этого «расчета».

* * *

В перистиле келлийского анклава Элоатри встретили трое пляшущих келли – они вертели своими шейными отростками и легонько похлопывали ее щупальцами. От них пахло корицей и жженой пробкой, а голоса напомнили ей о живых ветроарфах на вершинах Опасных Гор Донии‑Аланна.
– Добро пожаловать, нумен, – прощебетала связующая, и все трое волнообразно изогнули шейные отростки, изображая церемониальный поклон.
Она вернула поклон, улыбаясь тому, как любят келли копировать человеческие жесты, внося в них свою неподражаемую триединую грацию. Но под их неподдельным энтузиазмом Элоатри остро, как никогда прежде, почувствовала эманацию чуждой расы, отягощенной наследственной памятью, которая людям доступна разве что только в снах.
Во время всего продолжительного обмена приветствиями Элоатри думала, уж не повинно ли в этом чувстве присутствие здесь генома келлийского Архона, каким‑то образом вплавленного в организм юного рифтера. У келли память тех, кто уходит к Телосу, жива и досягаема. А их Архон, убитый на Артелиопе Эсабианом, был вместилищем наиболее древних знаний: только та погибшая тройка помнила, как келли стали разумными существами больше миллиона лет назад.
Келли провели Элоатри в теплое помещение, где стояла влажная, пряная атмосфера их родного мира. В единственной большой комнате болтался долговязый Ивард, пламенея своей рыжей шевелюрой в густой листве келлийских растений. Он покраснел из‑за того, что его застали за просмотром сериала. Элоатри испытала минутное отвращение; внезапный прилив крови к тонкой коже, позеленевшей под действием келлийского генома, придал мальчику вид плохо набальзамированного трупа. Позади него молча стояла высокая, одетая в черное должарианка вместе с двумя маленькими инопланетянами в пушистых белых шкурках.
Глаза Элоатри обратились к зеленой ленте, вросшей в запястье Иварда – ее цвет окрасил его руку по всей длине, до короткого рукава рубашки. Здесь, подчиняясь биологии келлийских лент, содержащих в себе и половые, и нервные клетки, запечатлелись остатки памяти Архона.
– Ивард, – спросила Элоатри, – как ты себя чувствуешь?
– Нормально... нумен, – тряхнул головой мальчик.
Келли обступили его, трубя и ухая, и он стал отвечать им. Элоатри моргнула – она не знала, что человеческое горло способно воспроизводить такие звуки. Оно и правда подвело, потому что Ивард умолк и закашлялся. Келли заставили его опуститься на груду подушек в середине комнаты, а Элоатри по их настоянию села рядом.
Ивард, справившись с кашлем, посмотрел на Вийю.
– Теперь уже скоро, Рыжик, – сказала она. Руки она держала за спиной, не касаясь его, но что‑то в ней успокоило мальчика, и он откинулся на подушки.
– Они снимут с меня ленту, – храбро объявил он Элоатри, показав свою костлявую руку. В другой руке он сжимал какой‑то мелкий предмет – Элоатри видела кусочек шелка, торчащий из его кулака.
– Мы снимем только геном, – пропела, как флейта, связующая. – Архон стал частью тебя, а ты – часть его, триединого. Это произошло далеко, неизвестным нам образом. – Двое других согласно замычали, гипнотически вращая своими щупальцами.
«На Дезриене, в Сновидении».
Элоатри не знала деталей встречи Иварда с главной тайной Нью‑Гластонбери – он никогда не говорил об этом. Но до того, как это случилось, он умирал – лента одолевала его иммунную систему.
Эйя внезапно подошли поближе, глядя не на келли, а на Элоатри. Когда она встретилась с их фасеточными глазами, они тихо защебетали: быть может, узнали ее?
– Они помнят вас, Фанесса, – сказала Вийя.
– Спасибо. Вы тоже участвуете в этой процедуре?
Вийя кивнула.
Ивард приподнялся на локтях и спросил вызывающе и вместе с тем испуганно, как заведено у подростков всей вселенной:
– А это больно?
Келли мелодично рассмеялись.
– Ничуть, маленький искатель. – Связующая зашла за спину Иварда, двое других стали впереди, и вся троица образовала равнобедренный треугольник. Вийя опустилась на колени между двумя передними, лицом к мальчику. Эйя расположились позади нее, поблескивая глазами в неожиданно померкшем свете комнаты.
Наступило молчание, и постепенно до слуха Элоатри дошел тихий гул. Он усиливался – голоса то сплетались, то разделялись в гипнотической гармонии. Шейные отростки келли медленно извивались, мясистые лилии ртов были нацелены на Иварда – он заморгал, как будто борясь со сном, глаза его закрылись, и напряжение ушло из тела.
Трио зазвучало громче, резонируя в груди Элоатри. В полифоническом гуле слышался слабый ритм. В комнате стало еще темнее, и ленты связующей засветились фосфорическим блеском, пульсирующим в такт пению. Мелодия тревожила – в ней заключались эмоции, недоступные человеку.
Лента на запястье у мальчика тоже засветилась, переливаясь в том же ритме, а пение делалось все громче, захлестывая Элоатри потоком ощущений. Ладонь защекотало, и ожог от Диграмматона стал пульсировать согласно все более четкому ритму. Казалось, будто целый хор келли исполняет эту невероятно сложную мелодию. Все поплыло перед глазами у Элоатри, и она поймала себя на том, что раскачивается. Она отрешилась от страха, отрешилась от себя и только смотрела – стоя на краю пропасти глубиной в миллион лет, она вглядывалась в предысторию расы, ставшей цивилизованной еще до того, как человечество научилось говорить.
Ивард открыл рот, и его высокий тенор вплелся в пение келли. Его тело по‑прежнему лежало совершенно спокойно, только рука, окруженная зеленой светящейся лентой, поднялась и слегка покачивалась в воздухе. Вийя тоже раскачивалась, и в ней чувствовалось громадное напряжение.
Элоатри подумала было, что у нее помутилось в глазах, – но нет, лента Иварда в самом деле разделилась надвое, и из зеленоватой кожи выросла новая петля. Внезапно спина Иварда выгнулась, и ужасный крик сорвался с его губ. Но Вийя тоже подняла голос и каким‑то образом вернула Иварда в гармонию келли. Еще дважды мальчик издавал крик, и боль пронизывала печать Диграмматона, выжженную на ладони Элоатри, но вот шейный отросток связующей метнулся вперед, как наносящая удар змея, поддел петлю, выросшую из запястья Иварда, и сорвал ее прочь.
Песнь преобразилась в крик торжества и радости. Зеленое кольцо, вращаясь, медленно спустилось по шее связующей и исчезло в ее лентах, встопорщенных, как от сильного электрического заряда. Разноцветная рябь прошла по ее телу, сопровождаемая волной сложных запахов. У Элоатри заслезились глаза.
Вслед за этим настала тишина. Келли стояли не шевелясь, их шейные отростки застыли недвижимо. Но тут эйя внезапно подняли визг, с нечеловеческой быстротой мотая головами из стороны в сторону, а Вийя забилась в судорогах синхронно с ними. Келли затрубили и обратили шеи в их сторону, сами не двигаясь с места. Элоатри сидела как завороженная. Диграмматон на ладони снова дал о себе знать, и весьма чувствительно.
Маленькие эйя вышли вперед. Вийя повесила голову и уперлась руками в пол, словно пытаясь удержать страшную тяжесть, рухнувшую ей на плечи. Крохотные ручонки эйя заплясали вокруг медленно расслабляющегося тела Иварда и замерли, переплетенные, у его головы.
Напряжение, сковавшее Вийю, стало медленно отпускать ее. Ивард со свистом захрапел и совсем обмяк, погрузившись в глубокий сон. Что‑то выкатилось у него из руки и, глухо звякнув, упало на пол. Вийя тут же протянула дрожащие пальцы и подобрала это. Элоатри успела разглядеть серебряную монету и смятую шелковую ленточку – потом Вийя затолкала эти вещицы спящему Иварду в карман. При виде монеты ладонь отозвалась последней пророческой болью и успокоилась.
Эйя отошли назад, и все затихло.
Они долго оставались в таком положении – потом дверь внезапно открылась, и вошли двое мужчин. Элоатри, погруженная в себя, узнала в одном Эренарха и обернулась, чтобы посмотреть на него еще раз. Он то ли упал, то ли подрался с кем‑то – его одежда была перепачкана грязью и зеленью, на щеке тоже виднелся след. Не чище был и его телохранитель, рифтерский мастер уланшу.
Эренарх, остановившись, посмотрел на келли, застывших вокруг спящего мальчика, и на Вийю. Выражение его лица не изменилось, а мимолетное ощущение, посетившее Элоатри, тут же прошло, оставшись неразгаданным.
На лице Вийи отражалась усталость и что‑то еще, придающее напряжение чертам. Она встретилась глазами с Элоатри, и ее облик сразу сделался непроницаемым. Келли двинулись к Эренарху. Он поздоровался с ними, снова прибегнув к языку знаков, но быстро покончил с этим и спросил:
– Теперь он поправится?
Вопрос адресовался Вийе. Она мельком, с непонятным выражением, взглянула на Брендона и тут же отвела глаза.
– Да, поправится.
Связующая, пританцовывая, увела Эренарха в сторону от спящего, и вся троица повела с ним сложный мимический разговор.
Элоатри воспользовалась моментом, чтобы спросить молчащую должарианку:
– У вас с Ивардом телепатическая связь?
Жгучие темные глаза скользнули по Элоатри и ушли вбок. У Элоатри защекотало внутри, как при проходе сквозь систему безопасности.
– Это делают эйя, – тихо и мягко ответила молодая женщина. – Похоже, через них я могу связаться с кем угодно. Даже с вами, – добавила она с легкой улыбкой.
«Вот откуда эта щекотка».
– Но это дается вам нелегко, правда? – спросила Элоатри. – Вы расплачиваетесь депрессией, головокружением, страшной потерей энергии?
Вийя пожала плечами, но не стала отрицать.
– Я спрашиваю, потому что думаю, что могу помочь вам, – объяснила Элоатри.
Вийя вскинула глаза, и из‑под ее маски проступило легкое удивление и большое недоверие.
Элоатри улыбнулась, всеми силами стараясь убедить ее:
– У людей телепатия действительно редкое явление, хотя так, очевидно, было не всегда. И островитяне с Хореи, к которым принадлежите и вы, определенно обладали этим свойством, пока пришельцы с материка не истребили их. – Элоатри сделала паузу. Вийя молчала, но Элоатри знала, что она внимательно слушает. – Среди беженцев, прибывших на Арес, есть и мои коллеги из колледжа Синхровосприятия и Синхропрактики. По ряду причин они остались жить на борту своего корабля. Так вот, там находится один должарианец, выходец с вашего Хореи. Я спрошу, не согласится ли он поработать с вами.
Вийя по‑прежнему молчала.
«Но она не ответила отказом».
Элоатри знала, когда надо перестать нажимать.
– Я свяжусь с вами, – сказала Верховная Фанесса и вышла. Ей хотелось улыбнуться, но потом ей вспомнился тот единственный взгляд, который Вийя бросила на Эренарха.
«Надо будет действовать очень осторожно».

* * *

Волнение эйя все еще кипело у Вийи в голове, когда она проводила взглядом Верховную Фанессу. Их мысли она не могла постичь, а образы напоминали то время, когда Аркад явился на Дис с Сердцем Хроноса, ныне потерянным. Зато теперь стал ясен смысл битвы за Артелион. Усиление связи между Ивардом, келли и эйя каким‑то образом выдало присутствие здесь, на Аресе, урианского механизма – менее мощного, чем Сердце, и потому до сих нор не обнаруженного. Эйя, не знающие машин, не понимают, на что наткнулись, но Вийя, капитан космического корабля, поняла.
Панархисты умудрились захватить одну из гиперраций Эсабиана.
«И если они обнаружат, что я это знаю, они не выпустят меня отсюда, даже если оставят в живых».
Она посмотрела на келли, все еще пляшущих вокруг Аркада. Знают ли они, что она знает? А если да, то скажут ли ему? И много ли поняла Верховная Фанесса в те последние мгновения, когда с Иварда сняли келлийский геном?
Образы Дезриена наполнили ее память, сметая барьеры, ослабевшие под действием сильной головной боли. Вийя свирепо оттеснила их назад. Она знала, что у Элоатри нет сверхчувственного дара, – и все‑таки эта женщина видит гораздо больше, чем все остальные. За ее хрупкой фигурой стоит неведомая власть Магистериума. После Дезриена и видения острова Хореи, о котором Вийя никому не рассказывала, она верила в эту власть не меньшие, чем в собственное сердцебиение.
«Она права. Связь с эйя становится мне не под силу».
Вийе было не по себе от сознания этого факта – но что правда, то правда. Выбора нет: ей придется усовершенствовать свое мастерство, и новая сила, поступившая от Иварда и келли, только поможет ей в этом. Удержать ее здесь Дулу не смогут.

* * *

Пока келли выплясывали вокруг Брендона, Жаим воспользовался случаем и подошел к Вийе.
Ее черные глаза смотрели на него не мигая: он ощутил их взгляд, как удар.
«Сердится она на меня, что ли? Но за что?»
Во время их недавней встречи она не проявляла гнева.
Ее первый вопрос застал его врасплох.
– Что он здесь делает? – Она мотнула подбородком в сторону Брендона.
– Он хотел проведать Иварда.
– Зачем?
– Не знаю. Он приказал, и я пошел с ним.
Она не отвела глаз, но ее взгляд стал чуть менее тяжелым. Жаиму показалось, что разжались тиски, сжимавшие его мозг. Либо он устал больше, чем думал, либо ее дарование развивается.
– Значит, ты – его собственность? – Она снова указала подбородком на Брендона.
«Вот почему она сердится».
– Я никому не принадлежу. Просто Четырехмерная Тропа распорядилась так, что на какое‑то время я должен стать его тенью.
Она поняла – это был термин уланшу – и сказала:
– Мне хотелось бы, чтобы ты поучил Иварда.
Жаим взглянул на спящего мальчика.
– Он стал жить в своем теле?
– Вот именно.
– Почему ты сама не займешься им? – поколебавшись, спросил Жаим.
Ее лицо не изменилось, но он понял, что вопрос ей не понравился. По старой памяти он весь покрылся гусиной кожей, но принудил себя не показывать виду.
– Эйя занимают все мое время, – сказала она. И улыбнулась, едва заметно. – Притом ты знаешь, как опасна наша порода. Я могу повредить ему что‑нибудь.
Жаим усмехнулся. Это, пожалуй, правда.
– Ладно, я поучу его.
– Боевым приемам?
– Для начала просто умению управлять своими движениями. Пока он не восстановит силы. Спешить некуда – здесь нам как будто ничего не грозит. – И он осекся, увидев, как сузились ее глаза. – Или грозит?
Она долго медлила и наконец ответила с заметной неохотой:
– Эйя слышали кое‑что ночью, когда мы оказались в гуще толпы. Они по‑прежнему не различают незнакомых им людей, но среди них есть такие, которые желают смерти твоему Аркаду.
«Моему Аркаду?»
Жаим хотел ответить, но Вийя, увидев, что Брендон идет к ним, резко повернулась и отошла к эйя, которые переговаривались на высоких, режущих ухо тонах. Ивард шевельнулся на подушках, и келли присоединились к верещанию эйя.
«Что здесь, собственно, происходит?»
Но никто не ответил Жаиму на его немой вопрос. Брендон постоял немного, глядя в спину Вийе, и сказал:
– Пошли.

* * *

Ваннис опустилась на мягкий стул и улыбнулась Тау. Его желтоватые глаза смотрели нежно и выжидательно. Ее улыбка не стала менее лучезарной, но она более тщательно расправила платье и сложила руки особенно изящно. До сегодняшнего дня он ловко избегал личных контактов с ней, и это подтверждало ее подозрения, что Тау считает ее партию в свете проигранной. Ее вчерашний успех должен был опровергнуть это мнение, но если бы Тау хотел просто восстановить их светские отношения, разговора за завтраком было бы достаточно.
Эта их встреча носила политический подтекст, заставлявший сердце Ваннис биться ускоренно. Быть может, это ее шанс? И если так, почему Тау именно теперь решил включить ее в свои планы?
«Не надо его недооценивать», – напомнила она себе, отпив глоток экзотического горячего напитка, который предложил ей Тау, и глядя на собеседника поверх тонкого ободка фарфоровой чашки.
Ответив на ее улыбку, он неспешно подошел к своему пульту, быстро набрал какой‑то код – возможно, чтобы закрыть слугам доступ в комнату, – и подсел к Ваннис.
Она не думала, что он сядет так близко. Ее пробрало холодом от этого внезапного соседства, и она почувствовала, что он это прекрасно понимает.
– Что это такое? – спросила она, приподняв свою чашку.
– Камбрийский чай. На Шиидре ему, кажется, приписывают наркотические свойства.
Она чуть не выронила чашку, но тут же овладела собой. Он делает это нарочно, чтобы вывести ее из равновесия. В конце концов этот чай не может быть сильно ядовит для человека – ведь шиидриты иногда едят людей. Она допила пряный напиток и протянула чашку за новой порцией.
Желтые глаза сощурились весело и с немалой долей уважения.
– Ну что ж, перейдем к делу. Я предлагаю объединить наши силы.
– Силы?
Он сделал широкий жест, сверкнув кроваво‑красным камнем на перстне.
– Мы с вами, как главы двух наиболее знатных семейств, уцелевших после недавних событий, являемся законными наследниками престола в том случае, если двух последних Аркадов не станет.
– В этом есть свои преимущества, – медленно произнесла она.
– Разумеется, есть. Каждый из нас мог бы помочь другому, хотя бы временно, а если мы сочтем для себя выгодным объединиться, так сказать, на постоянной основе, кто сможет помешать нам?
Эта идея застала ее врасплох и выбила из колеи. Ваннис насторожилась.
– Что ж, – сказала она, – надо подумать. Но мне кажется, у вас на уме есть более неотложное дело.
Если он и почувствовал шпильку, то не подал виду.
– Это так. Нам с вами нужно устроить совместный прием в честь нашего героя.
– Брендона?
– Я имел в виду героя, или, точнее, героиню, битвы при Артелионе, капитана Марго Нг. Брендона мы, разумеется, тоже пригласим – он сейчас очень нуждается в друзьях.
Эти слова вызвали в уме Ваннис целый рой вопросов, но она решила сосредоточиться на чем‑то одном.
– Что ж, это возможно, – ответила она, уже прикидывая про себя практические аспекты этого мероприятия. – Но... разве это не прерогатива Брендона?
– Мы не знаем, намерен ли Его Высочество устроить нечто подобное или нет, а если да, то в каком масштабе. Некоторые наши друзья уже предпринимали такие попытки, и Нг отказала им всем. Если мы с вами объединимся, я полагаю, что наш общий статус поможет добиться успеха.
– Хорошо, я согласна. Но все же простите мне мою тупость и объясните, почему это так важно? Если вы хотите узнать подробности битвы при Артелионе, я думаю, каналы novosti  в скором времени...
– Там будет все, кроме цели и конечного результата. – Тау встал и медленно прошелся по комнате. Ваннис увидела, как мерцают золотые нити в темной ткани, красиво облегающей его плечи, и, вздрогнув, отогнала непрошеную мысль. – Завтра Найберг проводит совещание, – сказал Тау, обернувшись к ней лицом. – Там будут просматривать видеозаписи битвы.
«Откуда он знает?»
Если они действительно станут союзниками, он, возможно, допустит ее к своим источникам.
– Буду честен, – с покаянным жестом заверил он.
Она рассмеялась. «Так это действительно мир?» Но ей тут же вспомнились его янтарные глаза и безжалостная улыбка на этом же корабле десять лет назад. «Не доверяй ему».
– Я пытался получить приглашение – использовал все возможное и невозможное. Но Флот, для которого существует только черное и белое, никак не может забыть, что Тимбервелл попал в руки мятежников. У командования достало вежливости не говорить об этом, однако меня по‑прежнему считают неблагонадежным.
«Не слишком сближайся с Тау хай‑Шривашти, – сказал ей Семион вскоре после женитьбы. – Его семья пользуется большим влиянием, и он изображает из себя моего союзника, но он заслужил недоверие Флота в результате того, как действовал на собственной планете».
Благодаря Пакту Анархии вмешиваться в управление чьей‑либо территории считалось очень дурным тоном. Ваннис могла бы, конечно, узнать, что произошло на Тимбервелле, но ее это не интересовало. Зато Тау – интересовал даже очень. Она снова принудила себя вернуться к настоящему.
Говоря о Флоте, Тау заметно нервничал, и она вдруг вспомнила, что сказала капитан яхты Ристы, когда на Аресе их встретили флотские офицеры и техники: «Они поднимутся к нам на борт, чтобы дезактивировать скачковые системы – никто не покидает Арес в период чрезвычайного положения». Ваннис была уверена, что и с кораблем Тау проделали то же самое.
И это наверняка ужасно его бесит.
– И вы полагаете, что нашим флотским друзьям следует намекнуть – исключительно в рамках светской беседы, – что они, собственно говоря, защищают наше достояние... и что мы, как принесшие присягу слуги Панарха, должны иметь доступ ко всей информации государственной важности?
– Совершенно верно, дорогая.
Она притворилась, что не слышит снисхождения в его тоне. Теперь она поняла, что совершила тактическую ошибку, так легко согласившись на встречу с ним. Стоило ему попросить – и она пришла. Это сделало ее позицию слабой, как будто это она нуждалась в нем.
«Так оно, впрочем, и есть, но я не должна была подтверждать это действием».
Ну что ж, если он считает ее слабой – пусть думает так и впредь. Сильного противника легче победить, когда он тебя недооценивает.
– Замечательно. Мне и самой хочется узнать, что там произошло, – улыбнулась она и налила себе третью чашку чая – так, для видимости. Она не собиралась его пить – мысли и без того как‑то странно путались. Правда, Тау тоже пил это зелье.
Заставляя себя мыслить здраво, она выпрямилась с чашкой в руках.
– Еще вопрос. Почему вы говорите, что Брендону понадобятся друзья? Я, правда, знаю его не слишком хорошо, но мне кажется, что уж в них‑то он недостатка никогда не испытывал.
– Верно, и я надеюсь, что он сохранит их, ибо не держу на него зла. Он, право же, очаровательный молодой человек. Но некоторые люди с узким кругозором распространяют слухи, могущие ему повредить.
– Да? Я ничего не слышала.
– Вспомните о вашем положении, – все с той же раздражающей снисходительностью посоветовал Тау. – Кто же осмелится намекать скорбящей вдове, что ее единственный уцелевший родственник по мужу один пережил катастрофу, случившуюся на его Энкаинации?
У нее перехватило дыхание. Об этом она как‑то не задумывалась. Она испытала шок, узнав, что Брендон жив, и вся ее энергия с тех пор уходила на то, чтобы восстановить свое положение с учетом его воскресения из мертвых.
– Но ведь это, конечно же, произошло ненамеренно. Если его телохранители узнали о заговоре, то, разумеется, погрузили его на корабль так быстро, что он и слова не успел сказать.
– Дело в том, – Шривашти постучал ногтем по ободку чашки, – что никого из его телохранителей не осталось в живых. Судя по тем скудным сообщениям, что мы получили с Артелиона, очень немногие сумели выбраться из малого Дворца после взрыва бомбы – и людей из охраны Панарха среди них не было.
– Все равно должно быть какое‑то объяснение.
– Ну конечно, – развел руками он. – И мы позаботимся о том, чтобы довести его до общего сведения, когда услышим рассказ Эренарха. Ведь он один из нас, не так ли? А своих надо защищать.
Тревога пульсировала у Ваннис в голове. За его словами определенно таился какой‑то смысл, но она не могла его разгадать – проклятый чай туманил мозги, и усталость усиливала эффект.
Шривашти поставил чашку и снова подсел к Ваннис. На этот раз она не сумела подавить дрожь, и его улыбка стала еще шире.
– Вам холодно, дорогая? Поставить тианьги на потеплее?
– Просто устала. Это безжалостный темп наших празднеств...
– Можете отдохнуть здесь, если хотите. – Он провел пальцем по внутренней стороне ее запястья.
Она скрипнула зубами, борясь с этим ощущением – и с памятью.
– Я лучше пойду.
Он помедлил как раз достаточно, чтобы напомнить ей, что она снова поставила себя в его власть. Но ведь не станет же он делать что‑то здесь, на Аресе. Не так он глуп.
Так и вышло.
– Поспите как следует, – сказал он, целуя ее ладонь. – Обсудим наше мероприятие, когда вы отдохнете. – Откинувшись назад, он прошелся по клавишам пульта, и дверь отворилась. – Фелтон вас проводит. Или вы помните дорогу?
Если она не выйдет отсюда немедленно,  ее стошнит.
– До свидания, – сказала она и вышла, зная, что он следит за ней.
Молчаливый человек, ожидавший в коридоре, проводил ее до шлюза, где она, сама не зная как, села в шаттл и набрала код. Голова у нее после чая шла кругом.
«Зачем он рассказал мне про Брендона?»
Быть может, для того, чтобы она не заключила с Эренархом союз.
«И я действительно не стану этого делать, если он опозорил себя».
Однажды он уже покрыл себя позором – почему бы не повторить?
Но она не предпримет ничего, пока не разузнает фактов. Что бы там ни говорил Тау о власти и о конце Тысячи Солнц, имя Аркадов еще сохраняет свое звучание.
Надо посмотреть почту... Ваннис добралась от шаттла до своей двери и вошла в дом.
Над ней склонилась Йенеф. Ваннис долго вглядывалась в ее расплывающееся лицо, пытаясь понять, о чем говорит горничная, и наконец до нее дошло.
– Эренарх приходил с визитом лично, пока вас не было.
Ваннис едва успела добежать до ванной.

4

– А ведь я пытался убить Брендона. Несколько раз. – Он следил исподтишка, как отреагирует на это Геласаар, но не увидел ничего, кроме отражения собственной улыбки.
Конечно же, он не покажет виду, даже если не знал об этом раньше.
– Чтобы научить его хорошим манерам? – спросил наконец Геласаар.
Анарис не удержался от смеха. Стало быть, Панарх знал – во всяком случае, под конец – и Брендона не случайно отправили в школу. Вот только – почему отослали Брендона, а его, Анариса, оставили в доме Геласаара?
– Сначала мной руководил гнев, но потом я, пожалуй, просто пытался напугать его.
– И какой же был результат? – мягко осведомился Геласаар, глядя выцветшими голубыми глазами на узлы, которые Анарис вязал на своем дираж'у.
«Он и без того знает – зачем же спрашивает?» Анарис, не желая быть грубым, все же ответил:
– Можно сказать, никакого. Он продолжал донимать меня своими шуточками ничуть не меньше прежнего.
Геласаар медленно покачал головой. Его серебристая борода, даже нестриженая и нечесаная, сохраняла достойный вид.
– Значит, ты не разглядел, что твои попытки только вдохновляют его на новые проделки. Возможно, впоследствии он запросил бы мира.

* * *

Марго Нг смотрела, как медленно заполняется Зал Ситуаций. Он был невелик – примерно на сто мест, каждое со своим аналитическим пультом. Сиденья располагались амфитеатром перед головным рядом демонстрационных пультов, где сидела она. Почти всех, кто помещался в зале, она могла видеть, не поворачивая головы.
На возвышении с ней находились лейтенант коммандер Ром‑Санчес, младший лейтенант Варигаль с «Грозного» и офицеры‑тактики с «Бабур‑хана» и прочих кораблей, сражавшихся при Артелионе. Рядом с ней сидел адмирал Трунгпа Найберг, комендант станции Арес.
На галерею выходили две двойные двери. Нг хмуро отметила, что, за небольшим исключением, в одни двери входят приглашенные капитаны кораблей и другие боевые офицеры, в другие – штатские аналитики и офицеры станции – наглядный результат стараний покойного Эренарха политизировать Флот. Затем ее внимание привлек элегантно‑строгий дулуский камзол среди белых и голубых флотских мундиров. Пожилого Дулу сопровождал молодой флотский лейтенант – он проводил старшего к пульту и поместился рядом. Сходство подсказало Марго, что это отец и сын, а мясистые мочки ушей помогли вспомнить остальное.
Омиловы.  О них рассказывают интересные вещи: старшего будто бы пытал в Мандале Эсабиан, захвативший тысячелетний трон Аркадов, а младший вывез последнего Аркада с осажденного Шарванна.
Адмирал Найберг беспокойно шевельнулся и отклонился в ее сторону, чтобы оглядеть весь зал. Он чуть‑чуть подвинул свой стул к Марго, и она, принимая молчаливое приглашение, последовала его примеру.
Позади них за толстым дипластовым окном помещалась огромная трехмерная проекция Тысячи Солнц, парящая над суетой зала. Между голографическими звездами светились разноцветные огоньки и идеограммы – итоги тщательного анализа разговоров, которые вели рифтеры по захваченной Марго гиперрации, а также более запоздалых донесений флотских курьерских судов и гражданских кораблей, приходящих на Арес. В некоторых символах Марго узнавала вариации боевых тенноглифов – тактических идеограмм, усовершенствованных ее офицерами в целях конкуренции с моментальной связью, которой обладали должарианцы и их союзники‑рифтеры. Откуда бы ни получил Эсабиан свою гиперволновую аппаратуру, она делала многовековой опыт стратегии и тактики практически бесполезным.
«Как если бы французский флот во времена Нельсона был оснащен радиосвязью».
Адмирал Найберг, прищурясь, посмотрел на проекцию.
– Вы, кажется, организовали семинар по новым тенно? – Его высокий тенор, удивительный для человека столь крупного сложения, звучал глубоко и мягко, с убедительными интонациями Дулу высшего круга.
– Да, сэр. Он начнется сразу же после освещения.
Он взглянул на нее, ничем не выдавая своих мыслей.
– Я тоже хотел бы присутствовать. Но здесь, на Аресе, тенно мне вряд ли пригодятся.
Это было предупреждение, но Нг не понимала, с какой целью оно сделано. Огромная станция, последнее средоточие власти панархистского правительства, неизбежно должна стать местом сражения, накал которого сможет поспорить с битвой при Артелионе, когда корабль Марго чуть не разнесли на куски. Однако в битве при Аресе противники номинально будут принадлежать к одной стороне, а боевым оружием станут слова, жесты и прочие ухищрения тысячелетней аристократии.
Найберг снова обратил взгляд к постоянно меняющейся голограмме. Марго бегло посмотрела на его профиль, думая, смогут ли они с ним стать союзниками. Со смертью или пленением верховного адмирала Карре, который был с монархом на Лао Цзы, Найберг фактически стал главой Флота. Он принадлежит к старинному роду нижнесторонних, но в отличие от многих себе подобных не был обязан своим назначением Эренарху Семиону.
Именно таким и должен быть человек, командующий одним из панархистских полюсов власти. Артелион, Дезриен, Арес: Аркады, Магистериум и Флот – вот точки опоры треножника, подарившего Тысяче Солнц тысячу лет мира.
Пока не ударил Должар. 
Внезапная суета, возникшая в задних рядах, отвлекла внимание людей от голограммы. Оглянувшись, Нг увидела кучку старших офицеров – они окружали стройного, темноволосого молодого человека в простом голубом камзоле. С ним пришли еще двое – один в форме соларха Аркадского Десанта, другой в сером. В последнем Нг распознала непринужденную подобранность мастера уланшу. Какой‑то офицер преградил ему дорогу, запрещая, видимо, доступ в зал, но уступил после нескольких слов молодого человека в голубом.
Эренарх Брендон лит‑Аркад и его рифтерский телохранитель. Нг ощутила гнев, который постаралась подавить. «Подожду судить, пока слухи о нем не подтвердятся или не будут опровергнуты». Она перевела взгляд на рифтера. Зная, что лишь небольшой процент рифтеров перешел на сторону Эсабиана Должарского, она тем не менее испытывала рефлекторный холодок от присутствия этого человека здесь, на совещании. Существование гиперрации, добытой столь дорогой ценой, было одним из самых охраняемых секретов Ареса.
Затем тревога уступила место размышлениям о мундире этого рифтера. Он не носит цвета Дома Феникса; но, поскольку присутствует здесь, должен был принести присягу – иначе даже Эренарх не смог бы преодолеть правила безопасности Ареса.
Значит, он принес присягу Брендону лит‑Аркаду, но не Эренарху. Персональную присягу, не затрагивающую его рифтерской независимости. Интересный момент.
Эренарх спустился по центральному проходу, причем двое сопровождающих так ловко изолировали его от всех остальных, что Марго не поняла, как они это делают. Когда он шел, десантник поместился позади него, а рифтер справа.
Еще один удар по прецедентам.  Офицеры, рассаживаясь, невольно оставляли вокруг него свободное пространство, повинуясь невидимым, но ощутимым сигналам, исходящим от обоих охранников.
Нг взглянула на Найберга. Он ничем не выдавал своих мыслей и с места не встал. Она заметила, что Варигаль и другие офицеры на возвышении тоже наблюдают за адмиралом. А ведь он не сопровождал Эренарха в зал. 
Это подтверждало аномальную позицию Эренарха на Аресе. С гражданской точки зрения он наследник Дома Феникса, – а поскольку его отец находится в плену или мертв, он де‑юре является главой панархистского правительства. Однако высший слой этого самого правительства уничтожен ядерным взрывом во время Энкаинации Эренарха – он же сам каким‑то чудом избежал гибели, и это порождает слухи об измене. К этому следует добавить его репутацию пьяницы и гуляки.
С военной точки зрения он не имеет вовсе никакого статуса, поскольку был отчислен из Академии на Минерве десять лет назад. Учитывая все это, он неизбежно должен был стать средоточием сплетен, но Марго удивляла полярность позиций ее офицеров. Большинство кипело гневом или считало его предателем по причине его необъяснимого бегства из Зала Слоновой Кости, но полдюжины человек, знавших его по Академии, упорно утверждали, что слухи о нем лживы или верны лишь частично.
Нг проследила, как Эренарх занял свое место за пультом, и ее удивила уверенность, с которой он держался. Его лицо, смягченная версия отцовского аскетизма и суровости старшего брата, выражало спокойствие и полный контроль над эмоциями. Даже мимолетная улыбка в ответ на какое‑то замечание телохранителя‑рифтера не выдала ничего такого, чего Эренарх не хотел бы показать окружающим.
Адмирал Найберг встал. Две пары десантников закрыли обе двери, ведущие в зал, и все разговоры прекратились. Тианьги перешли на другой режим – Марго ощутила легкий пряный аромат, способствующий, как она знала, сосредоточенности и аналитическому мышлению.
Адмирал начал без предисловий:
– Это совещание проводится под грифом секретности в соответствии с Кодексом Военного Положения и присягой, обязывающей нас хранить молчание. – Нг почувствовала, как насторожились присутствующие: Найберг официально предупредил о том, что разглашение обсуждаемых здесь вопросов будет считаться тяжким преступлением как для военных, так и для гражданских лиц.
– Всем вам в общих чертах известно положение дел, однако я все же перечислю основные аспекты. Эсабиан Должарский, оснастив значительное число рифтерских кораблей беспрецедентно мощным оружием и сверхсветовой связью, свергнул правительство его величества и оккупировал Мандалу. По всей вероятности, наша станция и Флот – единственные оставшиеся очаги сопротивления. На этом совещании мы рассмотрим два вопроса.
Первый – происхождение техники Эсабиана и пути борьбы с ней, второй – влияние этой техники на стратегию и тактику.
Нг поражала сила голубых глаз Эренарха, неотрывно глядящих на адмирала. Поначалу она не поняла пристальности этого взгляда, но потом вспомнила. Должен быть и третий вопрос: судьба Панарха Геласаара, взятого в плен Эсабианом на Лао Цзы и теперь, по сообщению Себастьяна Омилова, приговоренного к отправке на Геенну, где он попадет в руки изолятов.
За неимением конституционного Малого Совета не осталось никого, кто мог бы приказать Флоту отправиться со спасательной миссией на планету осужденных. И Найберг не может присвоить сам себе звание верховного адмирала – он командует Флотом де‑факто, но не де‑юре. Только Брендон лит‑Аркад способен его повысить – но для этого у Эренарха нет реальной власти.
Найберг не сделал паузы, хотя Нг была уверена, что реакция Эренарха не ушла от его внимания.
– Но прежде всего хочу сообщить вам хорошую новость, без которой ситуация была бы поистине катастрофической. Около трех недель назад наши силы под командованием капитана Марго О'Рейли Нг предприняли отчаянную акцию в системе Артелиона. Многие из вас полагают, что целью этой акции была атака на Мандалу, местопребывания узурпатора Эсабиана Должарского. Но, будь это так, капитан Нг не сидела бы сейчас рядом со мной.
Найберг посмотрел на Марго. Она сохранила невозмутимость.
– Она была бы расстреляна, – улыбнувшись углами рта, сообщил адмирал.
Приглушенный гул прошел по залу и тут же затих.
– Капитан Нг потеряла два крейсера, три эсминца, девять фрегатов и множество вспомогательных кораблей. Около десяти тысяч человек убиты или пропали без вести, еще полторы тысячи ранены. Но трибунал, несмотря на все это, поздравил капитана Нг с блестящим успехом. Более того, ее наградили, но награда и факт ее присвоения остались в секрете. Как и решение трибунала.
Нг заметила, что капитан Нукиэль улыбается ей из той части зала, где сидели флотские офицеры, – к нему присоединились и другие, не всех из которых она знала. На другой стороне она видела только недоумение и осторожные, прикидывающие взгляды. Память кольнула ее, напомнив лицо, которого не было здесь; Марго отогнала непрошеный образ и сосредоточилась на текущем моменте.
– Трибунал знал то, чего не знаете вы: целью битвы за Артелион с самого начала был захват одного из вражеских передатчиков сверхсветовой связи, которые вместе с неизвестными источниками энергии позволили Эсабиану успешно свергнуть правительство Панархии.
Шепот в зале усилился, но адмирал перекрыл его, не повышая голоса:
– Теперь с рацией работают наши аналитики, переведенные на это время в помещение повышенной секретности. – Он указал на голограмму позади себя. – Часть полученной ими информации представлена здесь.
Хотя связь между Должаром и рифтерскими кораблями кодируется и пока не поддается расшифровке, сами рифтеры постоянно переговариваются либо открытым текстом, либо по коду Братства, известному нам. – Адмирал позволил себе слегка улыбнуться. – Отсутствие дисциплины среди рифтереких союзников – главная слабость стратегии Эсабиана, и гиперсвязь поможет нам ее использовать. Содержание переговоров позволяет с довольно большой точностью установить местонахождение рифтерских кораблей. Кроме того, сравнивая передвижение кораблей с зашифрованными сообщениями, мы постепенно расшифруем заголовки должарианских сообщений, и тогда, зная, какому кораблю какое сообщение адресуется, мы проясним стратегию противника. Вся эта информация полностью оправдывает цену, которую заплатила за нее капитан Нг вместе со своим соединением.
Нет нужды говорить, что эти переговоры будут продолжаться лишь до тех пор, пока Должару не станет известно, что их рация находится у нас. В данное время все указывает на то, что они не подозревают о нашем подслушивании.
Найберг оглядел зал, и все затихли под его пристальным взглядом.
– Потому я еще раз повторяю: не будет пощады тому, кто поделится этой информацией с не присутствующими здесь лицами. Хотя вероятность выйти на связь с врагом с этой станции очень мала, рисковать мы не намерены.
Адмирал продлил последовавшую за этим многозначительную паузу. Нг видела, что Эренарх смотрит на Найберга, но его реакция не поддавалась разгадке.
– Теперь, прежде чем перейти к битве за Артелион, я хотел бы представить вам человека, заслуживающего полного вашего доверия и уважения. Он сдержал свою клятву верности вопреки самым страшным пыткам Эсабиана и скрыл информацию, которая, попав в наши руки, может обречь узурпатора на поражение и смерть. Гностор Себастьян Омилов, Кавалер Врат Феникса.
Вздрогнув при звуке своего имени и непривычно торжественного титула, Себастьян Омилов встал. Он чувствовал, что все взоры устремлены на него. Адмирал Найберг прижал левую руку к сердцу и стал ритмично бить по ней правой – обычно так приветствуют только сослуживцев, офицеров, раненных на службе Панарху. Напор эмоций ощущался почти физически – Омилов с трудом сохранял спокойствие, глубоко растроганный этим поразительным, почти беспрецедентным панегириком.
Капитан Нг и ее коллеги на возвышении встали и присоединились к адмиралу. Их примеру последовали офицеры с кораблей, а затем, после некоторого колебания, и военные чины станции.
Омилов, ища спасения в анализе, заметил, что все штатские в зале, включая Эренарха, тоже поднялись, но салютовать не стали, что было совершенно правильно – такой салют относился к привилегиям Флота.
Гностор склонился в благодарном поклоне и начал говорить. Голос его охрип от избытка чувств, но он быстро овладел собой, представив, что читает лекцию в университетской аудитории.
– Благодарю адмирала Найберга и все уважаемое собрание. Жаль, что я могу рассказать вам не так уж много – Эсабиан, видимо, мог узнать от меня только то, что уже знал. Но у меня появилась надежда, благодаря капитану Нг и многим другим людям Флота, сражавшимся при Артелионе, разгадать тайну могущества Эсабиана и в конце концов победить его.
«Разгадать». Он отвлекся на миг, думая, кому Найберг поручил расследование того немногого, что было известно об урианском артефакте и его свойствах. Он подавил желание войти в эту команду и заставил себя продолжать.
– То немногое, что мне известно, заключается в следующем. Десять миллионов лет назад раса, которую мы называем Ур, исчезла из галактики после войны, длившейся несколько тысяч лет. От них нам остались астрономические произведения искусства, известные как Обреченные Миры, многочисленные артефакты, сходные лишь в непонятности своего назначения, и столь же загадочные легенды, сохранившиеся среди немногих народов, не затронутых убийственным разгулом энергии, которым сопровождались предсмертные судороги уриан. Человечество называет предмет этих легенд Пожирателем Солнц – и название в полной мере передает мощь этого явления.
Омилов помолчал, глядя на голограмму позади Нг и остальных. Быть может, это приветствие Найберга помогло ему освободиться от канонов дулуского этикета, как и от прочих привычных представлений, но он вдруг увидел в этом сплющенном звездном яйце, искаженном хаотической пустотой Рифта, нечто до того ясное, что это потрясло его до глубины души. Мощь, превосходящая все, к чему было готово человечество, внушала страх. И эта сила находится теперь в руках Аватара Дола, человека, не ограниченного никакими моральными принципами.
Омилов проглотил слюну, чувствуя, какое недоумение вызывает у слушателей внезапный перерыв в его речи.
– Я верю даже, что это самое явление или устройство создало Рифт, эту аномальную границу Тысячи Солнц, сыгравшую такую роль в истории нашего Исхода.
Зал сковало шоком; никто не говорил, не нажимал клавиши и даже, казалось, не дышал. Только одна из флотских дотронулась до клавиатуры своего пульта, словно спрашивая себя, чего стоит человеческая техника перед лицом такой мощи.
– Не буду сейчас входить в подробности, скажу только, что Эсабиан, как я полагаю, обнаружил Пожиратель Солнц. Более того, теперь он владеет ключом к его полному потенциалу. Единственная надежда, что он не сумеет воспользоваться этим ключом до тех пор, пока мы, в свою очередь, не найдем Пожиратель Солнц и не уничтожим его. Если его, конечно, можно уничтожить.
Омилов снова умолк, глядя на голограмму Тысячи Солнц и испытывая сложный диссонанс эмоций. Он точно видел эту картину первый раз, и тем не менее она была ему знакома. И на все накладывалось предчувствие неизбежной потери. Внезапный укол памяти открыл в нем никогда не заживающую рану. Илара.  Он видел, как она двадцать лет назад отправилась из Мандалы со своей роковой миссией на Должар. Теперь он чувствовал то же самое.
Но нет, на этот раз Должару не бывать победителем. Тишина в зале вернула его к настоящему. Они ждали продолжения, но ему почти нечего было добавить.
– Я ксеноархеолог и привык, вглядываясь в прошлое, разглядывать характер давно исчезнувших и почти не известных нам народов. Вы же – воины, привыкшие вглядываться то в раскаленную печь настоящего, когда идет бой, то в туман будущего, создаваемый как нашими, так и вражескими действиями.
Я мало что смыслю в военном искусстве или в тех функциях, которые вы, профессионалы, называете службой обнаружения. Поэтому я не могу отгадать, много ли вы узнаете с помощью рации, доставленной нам капитаном Нг. Но я уверен, что, соединив эти две ветви знания – быть может, впервые в истории, – мы обнаружим сердце нашего врага и вырвем его из груди.
Гностор закончил свою речь и стал отвечать на вопросы, а Марго Нг уже унеслась вперед, осмысливая то, с чем она столкнулась. Ученые из колледжа Онтологической Физики никогда не могли удовлетворительно объяснить происхождение этой хаотической бездны раздробленных звезд и гиперпространственных аномалий, именуемой Рифтом.
Марго слегка пожала плечами. Это не столь уж важно. А важно то, что этот Пожиратель Солнц дает узурпатору наступательное оружие, на порядок превышающее все, что может выставить Флот. К тому же Эсабиан владеет куда более совершенной связью. С точки зрения Марго, последнее значило еще больше.
С растущим волнением она отдавала себе отчет в том, что Пожиратель Солнц не только сила врага, но и его слабость. Эсабиан пожертвует всеми своими планетами, лишь бы защитить его. Флот в любом случае должен будет перегруппироваться и собраться здесь, в Аресе, чтобы атаковать Пожиратель Солнц, когда его наконец найдут. Должар неизбежно заметит это передвижение и, добавив к этому то, что сумеет почерпнуть из утечек информации (точнее, дезинформации), придет к выводу, что Флот уже  обнаружил Пожиратель Солнц.
Марго улыбнулась. Если они рассчитают все правильно, предварительно разгадав код неприятельской связи, движение вражеских кораблей, которые Эсабиан начнет собирать для отражения атаки на Пожиратель, непременно наведет на место, где его прячут. Если только работа таких ученых, как Омилов, не поможет засечь Пожиратель еще раньше.
Марго задумчиво смотрела, как гностор вернулся на свое место, и слово опять взял адмирал Найберг. Себастьян Омилов покинул двор совершенно неожиданно десять лет назад, и ее патроны полагали, что он стал побочной жертвой дела Л'Ранджа. Марго знала его недостаточно хорошо, чтобы полностью положиться на его профессиональное суждение, но не было сомнений в том, что Найберг глубоко его уважает. Поддержит ли адмирал Омилова? И кого поставит во главе исследовательского проекта? Если рассматривать происшедшее с чисто политической точки зрения, возглавить проект, конечно же, должен Омилов.
Марго тихонько вздохнула. Ох уж эта политика. Присяга может увлечь человека на странный путь, но, если судьба Флота в конечном счете зависит от успеха Себастьяна Омилова, она должна знать, можно ли доверять этому гностору. Она использует все свои источники, но узнает это.
– ...Марго О'Рейли Нг проведет разбор сражений при Тремонтане и Артелионе, осветив новую тактическую реальность, навязанную нам вражеским оружием и связью.
Марго все это время краем уха следила за речью Найберга и теперь пресекла свои политические экскурсы. Адмирал повернулся к ней:
– Капитан Нг.
Встав, она с удивлением увидела, что адмирал уступил ей место на кафедре, и заметила также, что этот факт не ушел от внимания офицеров и аналитиков в зале. Теперь они выслушают ее со всем вниманием.
– Благодарю вас, сэр. Сейчас вы увидите сводку наших действий при Тремонтане и Артелионе, составленную из многочисленных записей, взятых с разных кораблей. Мы просмотрим материалы, а затем повторим процесс, чтобы каждый из вас мог перевести заинтересовавшие его фрагменты на свой пульт. Вы имеете возможность обращаться с вопросом ко всем, кто занимает места на возвышении, посредством специально приспособленных для этого клавиш. Подчеркну несколько пунктов, которые мы все должны иметь в виду, чтобы использовать эту информацию с наибольшей пользой. Первое и самое очевидное: вы увидите не сырой материал, а подборку, сделанную нами на основе своего боевого опыта. Возможно, мы были пристрастны, и я предлагаю вам просмотреть полную запись на засекреченных пультах, которые будут предоставлены вам позже. Быть может, вы заметите подробности, которые ускользнули от нас как во время боя, так и после.
Мне хотелось бы также напомнить, что, хотя в истории человеческих войн не раз применялось секретное оружие всякого рода и оно не раз решало исход сражений, войну ни одно из них не выиграло. Иногда мощь оружия переоценивали, иногда – и я полагаю, что это как раз наш случай, – сторона, имеющая новое оружие, недостаточно овладела им, чтобы успешно включить в свою тактическую доктрину. Должар вынужден был хранить в секрете Пожиратель Солнц во время подготовки к войне, и это дурно сказалось на тактической готовности рифтерских союзников – они недостаточно хорошо приспособились к новому оружию и средствам связи.
Думаю также, что при просмотре вам станет ясно, что главный должарский тактик, кювернат Ювяшжт, чей стиль знаком многим из вас, совершил фундаментальную ошибку. Он строил свою тактику, опираясь на возможности урианской техники, хотя ему скорее бы следовало выявить ее недочеты и стараться выполнить свою задачу, невзирая на них. Это нужно будет рассмотреть подробнее.
И наконец, философский аспект. Еще задолго до Исхода было доказано, что тоталитарные режимы, такие как Должар, служат гарантией серьезных научно‑технических ошибок. Только свобода обсуждения, существующая в либеральном обществе – какая бы неразбериха ей ни сопутствовала, – может воспрепятствовать им. Не знаю, так ли обстоит дело в нашем случае, но такая возможность есть. Этим должны будут заняться специалисты по моральному саботажу.
Марго набрала код на своем пульте. Дипласт позади нее затуманился, и на нем появился участок космоса с разбитым «Прабха Шивой», отразившийся у Марго на экране. Перед зрителями вновь разыгрывалась заново скомпонованная и отредактированная битва при Тремонтане. Марго скоро была вознаграждена многочисленными запросами, поступающими с пультов в зале. Она принимала их с благодарностью – они отвлекали ее от эмоций того дня, которые тоже проигрывались заново, став еще сильнее в результате сокращений.
Битва при Артелионе далась ей еще тяжелее. Она боролась с горем, вновь наблюдая за отчаянной атакой «Фалькомара» на «Кулак Должара», и старалась отвлечься, следя за тем, на что обращают особое внимание офицеры и аналитики. Ее привлекла необычайная конфигурация калейдоскопа тенноглифов на одном из пультов, и она в изумлении остановилась. Пульт принадлежал Эренарху.
Она посмотрела в зал. Молодой человек перебирал пальцами по клавиатуре с напряженным, почти суровым лицом. Она стала следить за его действиями по пульту, и ее подсознательное предубеждение рассеялось при виде такой умелости. Некоторые из его построений были наивны, но они обещали многое – для тактической зрелости ему недоставало только шлифовки на тренажерах и участия в боевых действиях.
Более того, она убедилась, что Брендон лит‑Аркад и в стратегии понимает. Он сводил наиболее сложные свои тенноглифы в постоянную матрицу, где они проходили целую серию видоизменений, основанных, судя по всему, на классической стратегической семиотике типа «цусима». Те десять лет, что прошли после его исключения, он, очевидно, провел не только в пьянстве и разврате, как утверждали слухи.
Внезапно он поднял глаза и встретился с ней взглядом. Ее почти загипнотизировала их напряженная голубизна, но он, казалось, не видел Марго. Его взгляд ушел в сторону, освободив ее, но оставил смятение в ее мыслях. Все ее политические расчеты пошли прахом. Надо будет заняться Омиловым‑младшим вплотную и выспросить, что он видел за те несколько недель, которые провел с наследником.
Пульт требовал внимания, и она вернулась к насущным делам, но теперь присутствие молодого человека в простом голубом камзоле застилало горизонт ее мыслей, как отдаленная гроза.

* * *

Адмирал Трунгла Найберг переживал трудный период. Война превратила станцию Арес из безупречно отлаженной космической базы в приют для умалишенных аристократов, в переполненный котел, бурлящий интригами, междоусобицей и ядом. Население с пятидесяти тысяч возросло почти вдвое, и поток беженцев все не прекращался. Чуть ли не каждый день поступали новые со своим набором проблем.
И что хуже всего, адмиралу за неимением конституционного правительства не с кем было разделить свое бремя. Должар напрочь подорвал механизм дулуского правления. Новый Эренарх – величина неизвестная, практически не обладающая властью, и один Телос знает, как скоро из обломков выплывет новый Малый Совет. А здесь, на Аресе, есть такие лица, которых адмирал, будь его воля, никогда не допустил бы к власти.
Найберг хмуро смотрел на большой, во всю стену, дипластовый экран у себя в кабинете, не находя утешений в показанном на нем виде Колпака сверху. Массивная металлическая плоскость, испещренная ремонтными ямами, светилась багрянцем в лучах красного гиганта, чье гравитационное поле защищало станцию от гиперснарядов. На переднем плане виднелся покореженный корпус «Грозного», окруженный вспышками света – шли работы по восстановлению колоссальных повреждений, полученных кораблем в битве при Артелионе.
«Хоть одно светлое пятно», – криво улыбнулся адмирал. «Грозный» доставил на Арес капитана Марго О'Рейли Нг. Найберг предоставил ей широкие полномочия, заключив на основе их краткого знакомства, что она станет ценным союзником в его попытках сохранить Флот от разрушительных дулуских интриг.
Это была его цель и его долг: вручить тому, кто в конце концов придет к власти, боеспособный Флот. Не его дело судить, кто это будет, хотя у него имелись свои предпочтения.
Зазвонил вестник, и адмирал медленно прошел к двери, неслышно ступая по мягкому ковру. Это должен быть Себастьян Омилов, еще один возможный союзник, притом имеющий гораздо больше влияния в мире Дулу, хотя уже десять лет как отошел от политики. Из‑за одного этого гностору можно доверять: он оставил блестящий пост при дворе, лишь бы, по сведениям Найберга, не идти на компромисс с жесткими методами бывшего Эренарха Семиона.
Интересно, как он относится к нынешнему Эренарху. Сначала учитель, потом спасенный – кто теперь? В этом тоже следовало разобраться.
Нажав на кнопку, Найберг отпер дверь.
– Добро пожаловать, гностор Омилов. Спасибо, что нашли для меня время.
– Мне это только приятно. – Омилов пожал обе руки адмирала в полуофициальном приветствии Дулу, пришедшего к другому Дулу по делу.
Найберг провел его к мягким креслам у низкого столика, где уже ждал кофейный сервиз. Они поговорили немного о пустяках – ровно столько, чтобы соблюсти приличия. Дело, о котором они собирались говорить, не терпело отлагательств.
– Прошу прощения за то, что так внезапно представил вас на совещании, но я рассудил, что лучше никого не предупреждать о своих намерениях. – Найберг слегка подчеркнул слово «никого», и легкое движение брови уведомило его о том, что собеседник его понял.
– Полностью согласен с вами, адмирал. Если вы собираетесь ввести меня в исследовательскую группу...
Найберг поклонился, разведя руки в стороны, и лицо Омилова выразило мягкое недоумение.
– Я хочу, чтобы вы ее возглавили, – сказал адмирал.
Это прямолинейное заявление поразило гностора. На его лице отразились радость, согласие, затаенное удовлетворение – вслед за чем он задал себе вопрос: почему ему предлагают эту должность столь неортодоксальным образом.
Хотя он отошел от политики, его инстинкт оставался по‑прежнему острым. Он не хуже Найберга знал, что без предупреждения наиболее влиятельные лица на Аресе не успеют продвинуть собственного кандидата на пост руководителя проекта «Пожиратель Солнц».
Впрочем, на Аресе и нет никого, кто знал об урианах столько же, сколько Омилов. Но Найбергу известно, что это не остановило бы кое‑кого от предложения собственного ставленника, так называемого ученого, которым можно управлять.
– Что касается меня, – продолжал Найберг, – я даю вам абсолютную свободу действий. Я жду от вас регулярных рапортов, но вмешиваться не стану. Я уже устроил для вас допуск наивысшей степени, и вы вправе обеспечивать таким же допуском, только на одну ступень ниже, кого вам будет угодно. – Адмирал сделал паузу. – Не нуждаетесь ли вы в жилье? Я слышал, вы приняли приглашение Верховной Фанессы поселиться в Обители.
– Да, я счел за лучшее не обременять более Эренарха своей персоной.
– Вот и прекрасно. Это освобождает вас от множества светских обязанностей.
Во взгляде Омилова адмирал прочел понимание: под словом «светские» оба подразумевали «политические».
– Верховная Фанесса поглощена собственными делами, и я смогу отдавать все свое время работе над проектом, – добавил Омилов.
Найберг кивнул, довольный. Гностор воспринял его намек на то, что политический фактор желательно свести до минимума, правильно и даже как будто с облегчением. Интересно, правда ли, что самоубийство Архона Л'Ранджа и исключение Брендона, тогда Крисарха, из Академии стали следствием интриг Семиона, как шептались в то время, и действительно ли эти события вынудили гностора уйти в отставку. Но адмирал одернул себя. Сейчас это не столь важно. Достаточно того, что гностор полностью соглашается с его планами.
– В любом случае, – слегка нахмурясь, сказал Омилов, – Брендон лит‑Аркад сам должен будет бороться за получение реальной власти, что, я уверен, он и сделает. – Его тон указывал, что в ответ на дальнейшее прощупывание он ограничится лишь самыми общими словами.
Если он даже знает, что случилось на той Энкаинации, все равно не скажет.
Найберг вернулся на исходные позиции. Что бы ни думал Омилов о новом Эренархе, неодобрения он не выказывает – этого пока достаточно.
Решив, что на сегодня узнал довольно, и уверившись, что гностор в политику впутываться не станет, адмирал перевел разговор на проект. Омилов предложил присвоить ему кодовое название «Юпитер» – по имени древнего бога, свергнувшего Хроноса. Он также набросал общие очертания проекта и, наконец, попросил, чтобы связным между исследователями и Флотом был назначен его сын Осри. И попросил разрешения уйти, пообещав явиться на службу в течение сорока восьми часов.
Найберг вернулся к экрану, чувствуя себя лучше, чем когда‑либо за последние дни. Вот еще один человек, которому можно доверять, пока доверие не расходится с долгом. Кроме того, удалось добыть еще частицу информации об этом непонятном новом Эренархе. Полчаса он провел с большой пользой.
Но его довольство длилось недолго. Зазвонил коммуникатор, и голос адъютанта произнес:
– Сэр, в двух секторах возникли проблемы. Во‑первых...
Найберг вернулся к работе.

5

Ивард сел в постели и потянулся. Энергия бурлила в его жилах и пульсировала в мозгу. Он чувствовал себя сильным и счастливым – впервые за очень долгий срок чувствовал себя хорошо. 
Он оглядел комнату, которую дали ему келли, пока он не поправится. Тут, конечно, здорово, но он вернется к Вийе, как только келли позволят. Он хочет жить вместе со своими.
Он соскочил на пол и распахнул окно в сад. Тяжелая дверь открылась с трудом – он очень ослабел за свое долгое путешествие. Келлийская лента осталась у него на запястье, но теперь она казалась частью его тела. Все равно что носишь браслет, как эти чистюли.
Только такого браслета ни у кого из них нет. 
Он поднял голову – высоко, в невидимом потоке воздуха летали птицы. Все как настоящее, если не замечать, что горизонт загибается со всех сторон и сливается с небом. Слева кто‑то хохотнул – чей‑то ручной ваттл лез по стволу дерева, раздув от возбуждения свои мохнатые висюльки. Зверек устроился на ветке и заверещал на птиц.
Воздух благоухал цветами и травами, Ивард стал дышать глубоко и медленно, вбирая в себя запахи, пока неизбежная аллергия не забила нос и не заволокла слезами глаза.
Он нетерпеливо вытер слезы, взглянул на свою белую веснушчатую руку и в который раз проклял бледную кожу, слабые глаза и чувствительность ко всем воздушным частицам – то, что они с сестрой получили в наследство.
Вспомнив о Грейвинг, он нащупал мешочек, висевший на цепочке вокруг его шеи. Вийя подарила ему эту ладанку, когда приходила в последний раз, – теперь там лежала старинная монета, которую Грейвинг подобрала во дворе Аркада перед самой своей гибелью, и медаль, которой друг Аркада Маркхем наградил Иварда после стычки с другими рифтерами. Двое людей, которых Ивард любил больше всех на свете, погибли, и это было все, что осталось от них. Ивард поклялся никогда не снимать ладанку.
Он потрогал монету, думая о Грейвинг, – она тоже ненавидела свою противную, атавистическую кожу и слабые глаза.
«И почему мы не можем сами выбирать себе гены?» – подумал он, убирая монету обратно.
В нем шевельнулось знакомое ощущение. Он закрыл глаза: голубой огонь заплясал в бархатистой тьме, и беззвучное эхо пробежало по нервам. Но это уже не подавляло и не путало его мыслей, как было до Дезриена.
Ивард открыл глаза – он не хотел думать о том, что видел в Нью‑Гластонбери. Это было реально, но он никогда и никому не сможет об этом рассказать.
Цветы и деревья успокоили его, и он снова закрыл глаза. Ему вспомнилось, что сказали келли, сняв с него геном их Архона и оставив ленту, вросшую в его запястье: «Ее может снять только сам Архон, а он еще не возродился. Ты должен отправиться на...» Горло Иварда свело при воспоминании о непроизносимом свистящем звуке, обозначавшем родной мир келли.
Но это значит, что келлийский Архон остался с ним!
Голубой огонь, точно в знак согласия, разгорелся сильнее. Ивард попытался разобраться: он больше не чувствовал в себе присутствия чуждого разума, чего‑то постороннего, как бывало раньше. Теперь это казалось скорее неизвестной ранее частью его самого – точно у него обнаружился лишний глаз или рука.
Ивард засмеялся, представив себя с тремя руками, а голубой огонь ответил на это новым приливом удовольствия, смешанного с юмором. После чего Ивард чихнул четыре раза подряд.
Голубой огонь нетерпеливо поплясал у него в голове и скрылся в неизвестном направлении. Ивард, разочарованный, открыл глаза. Голубой огонь был как эхо того, что сделали с ним келлийские доктора. Тогда он видел так ясно – почему же теперь не видит?
Ивард уселся, поджав ноги, посреди сада, несмотря на пыльцу трав, жалящую его голую кожу, и опять закрыл глаза.
Его дыхание замедлилось. Голубой огонь вернулся и опять пропал, но теперь уже медленнее. Ивард последовал за ним, погружаясь в глубину собственного организма: вот ровное «тум‑тум» сердца, вот диафрагма выгибается, накачивая воздух в легкие, кислород проходит через мембраны альвеол и всасывается в красные кровяные клетки, медленное пламя обмена горит в триллионах митохондрических печек.
Ивард уходил все глубже и глубже, ведомый пляшущим впереди голубым огнем. Он плыл и парил, наблюдая удивительную работу клеток и молекул внутри них.
Он остановился, увидев впереди винтовую лестницу в небо, двойную спираль. Голубой огонь бегал вверх и вниз по ней, как шаровая молния, заставляя мозаичные картинки внутри спирали сверкать, как драгоценности. Внутри картинок были еще картинки, все сложенные из тех же четырех элементов. Это было как музыка, как скульптуры в соборе Нью‑Гластонбери, это не походило ни на что, виденное им раньше, однако входило во все, что он знал.
Голубой огонь сжался в твердую гудящую точку, не имеющую объема, но мощную, и Ивард начал перебирать картинки, читая их кирпичики и проникая глубоко то в одну, то в другую. И каждый раз, когда он касался двойной спирали, она, словно невыразимо сложный музыкальный инструмент, отвечала ему вспышками памяти, обрывками опыта, импульсами, охватывающими весь диапазон чувств от страдания до экстаза.
Ивард медлил в растерянности. Это не принадлежало ему, но все же... Тут голубой огонь раздулся и показал Иварду то, что знал сам. Ивард застыл на миг, вглядываясь в годы опыта, заключенные в его эмбриональной плазме, и в тех, которые ушли, не дождавшись его такого, каким стали теперь.
Потом он услышал где‑то вдали биение своего сердца и понял, что оно не может долго биться так медленно. Здесь нельзя задерживаться.
Тогда он нашел цепочку кирпичиков, отвечающих за его зрение, и, пользуясь новым зрением, идущим от голубой точки, пляшущей глубоко внутри, выбрал нужный. Он стал поворачивать кирпичик то одной, то другой гранью и, сочтя наконец, что так будет лучше, поставил его на место. Отвлекшись на миг от спирали, он почувствовал, как перемены медленно поступают в его тело, пронизывая клетку за клеткой; интересно, много ли времени понадобится, чтобы заметить разницу.
Вслед за этим он занялся своей слизистой, подавив ее чувствительность к аллергенам, потом носовыми пазухами и гортанью, придав им резонанс и гибкость, необходимые для языка келли.
Затем Ивард отыскал ген, наделивший его не переносящей солнца белой кожей, и преобразил его, наслаждаясь потоком меланина, который постепенно придаст его коже защитную окраску. Под конец Ивард придал своей мускульной структуре способность к ускоренному обучению, всплыл обратно к сознанию и обнаружил, что зверски голоден, но при том устал так, что шевельнуться не может.
Поэтому он остался сидеть – и вскоре кожный зуд утих, глаза закрылись, отгородившись от яркого света рассеивателя высоко вверху, и блаженный мрак заклубился под веками. Легкий бриз ласкал кожу, но затем он усилился, и внезапно Ивард осознал, что этот ветер дует не поперек, а сверху вниз, прямо ему на голову. Слабый запах каких‑то трав и дыма пощекотал ноздри.
Потом Ивард уловил посторонний звук и раскрыл глаза. Над ним висело жуткое, перекошенное лицо инопланетянина: коричневое, морщинистое, с отвратительным резинчатым сфинктером, зияющим щелью над глубоко посаженными карими глазами...
Но момент ужаса прошел, и рассудок восстановил правильную картину. Лицо принадлежало невероятно старому человеку, висящему вниз головой в слабо мерцающем энергетическом пузыре. Ветер шел от пузыря, а старик улыбался Иварду. Тот ответил подозрительным взглядом, жалея, что не одет.
– Эй, Яичко, – сказал старичок (голос окончательно подтвердил, что это старичок, а не старушка), – это тебя, что ли, высиживают келли?
Когда он заговорил, пузырь медленно перевернулся, придав ему правильное положение, и Ивард понял, что этот человек – нуллер, вроде Бабули Чанг. Он заключен в пузырь невесомости, предохраняющий его от силы тяжести Ареса. Гравидвигатель этого пузыря и создавал сквозняк.
– Я Ивард, – заявил парень.
– Ну да, более или менее, – засмеялся нуллер, – теперь более, я бы сказал.
Ивард растерянно потряс головой. Он не уловил сарказма – старик смеялся не над ним и был как будто настроен дружелюбно. Иварду вспомнилась Грейвинг там, на Дезриене, – теперь он чувствовал почти то же самое.
– Келли попросили меня помочь тебе вылупиться, – продолжал нуллер.
– Чего? – Ивард, даром что был гол, встал, чтобы лучше его видеть. Из‑под балахона торчали худые, как палочки, руки и ноги, но запястья и кисти были почти нормального размера, скрюченные, но сильные. Лодыжки тоже были толще, чем ожидалось, а ступни имели странную форму, точно вся их сила ушла в пальцы.
– Разбить скорлупу, Яичко. Разве ты не чувствуешь, что уже пора? Келли говорят, что должен чувствовать.
Ивард пристально посмотрел на старика. Может, нуллер знает, что он, Ивард, только что делал в собственном теле, руководимый огнем Архона?
Но нуллер молчал и только улыбался.
– Ты кто? – спросил Ивард, чувствуя, что краснеет.
– Хо! Я живу уже шестьсот пятьдесят лет, и на этот вопрос пришлось бы долго отвечать. У меня бы дыхания не хватило, поэтому я отзываюсь на имя Тате Кага и на другие тоже – может, ты узнаешь, на какие, а может, и нет.
Возможно, из‑за того, что этот человек был не такой, как все, Ивард вдруг почувствовал себя с ним свободно. Казалось, что нуллер видит его насквозь, нисколько при этом не осуждая. Как Элоатри.
– А почему ты назвал меня Яичком?
– Так яснее. «Ивард» – это просто звук, которым обозвали тебя родители, не спросив твоего мнения. Имя должно выражать твою сущность, и ты еще подберешь себе подходящее, а пока побудь Яичком.
Ивард пожал плечами. По правде говоря, он больше не думал о себе как об «Иварде».
– А что выражает «Тате Кага»?
– Тате Кага значит «Создающий Ветер», и это много чего выражает. Я назову тебе два объяснения, до третьего сам додумаешься, остальное поймешь, если проживешь достаточно долго.
– Твой пузырь воздает ветер, верно?
– Хо! – удивленно воскликнул нуллер. – Яичко‑то из молодых, да ранних! Ну а еще?
– Не знаю.
– Умница. Немногие из моих собратьев Дулу столь охотно сознались бы в своем невежестве. Бобы! – хмыкнул старик.
– Бобы?
Тате Кага поджал губы и изобразил сочный неприличный звук.
– От бобов все пускают ветры, а я их люблю.
Ивард засмеялся, Тате Кага тоже, и пузырь завертелся так, что у парня в глазах зарябило.
– Только и осталось мне треклятых физических удовольствий на седьмой сотне лет – это да еще накласть хорошую кучу. Но «Куча», извините, не мое имя. Оставляю его моим друзьям Дулу.
Юный рифтер снова расхохотался, вспомнив некоторых чистюль, которых видел здесь, на Аресе. Отсмеявшись, он спросил:
– А третье объяснение?
Тате Кага перестал улыбаться, и его пузырь остановился, оставив старика висящим вниз головой.
– Это ты должен сам понять. – Пузырь плыл вверх. – Приходи ко мне в гости.
Ивард посмотрел, как пузырь с Тате Кагой исчезает в мягком свечении, потом приступ дурноты вывел парня из состояния прострации, и он вернулся в дом.
Там он заказал что‑то питательное и съел, не разбирая вкуса. Потом повалился на кровать и закрыл глаза.
Сны он теперь видел не только свои. Миновав длинную цепочку воспоминаний, которыми наделил его геном келлийского Архона, он окунулся в нечто знакомое, услышал шепот и узнал голоса эйя.
Один‑с‑тремя теперь поправилась? 
Поправился,  – сонно поправил Ивард, глядя, какой бы сон выбрать. Он понемногу учился управлять сновидениями, но получалось не всегда. Он ненавидел некоторые вещи, которые ему снились.
Потом послышался четкий голос, насмешливый и мягкий: Вийя.
Даже не старайся, Рыжик. До них это никогда не дойдет. 
Ее веселость была как струйка золотистого света.
Почему я тебя слышу?  – спросил Ивард. – Я ведь не темпат. А ты далеко, в Колпаке.  – Послав ей эту мысль, он вспомнил картину: Вийя и Локри, сомкнутые в яростном приступе страсти.
Но если она и воспринимала его слова, то образов, к счастью, не видела. Она ответила так, как он и ожидал:
Твоя связь с келли и моя с эйя как‑то соединяют нас. А эйя ждут не дождутся, чтобы включить тебя в свой проект, – но не теперь еще. Когда окрепнешь. 
Что за проект? 
Мы должны найти Сердце Хроноса. Но не думай об этом пока – и никогда не обсуждай это с чистюлями. Спи, набирайся сил. Когда проснешься, к тебе придет Жаим. Мы поговорим об этом позже. 
Ивард без слов выразил согласие, и Вийя исчезла. Но где‑то позади, вопреки послушанию, возникла вдруг упрямая мысль:
Но ведь Тате Кага – тоже чистюля. 
Ивард не знал, почему это вдруг пришло ему в голову.
Потом ему вспомнилось язвительное замечание Грейвинг: «Нельзя доверять человеку только потому, что он красиво говорит», но голубой огонь весом своего опыта подтвердил впечатление Иварда: старый нуллер – хороший человек.
Да заткнитесь вы все! 
Внутри воцарилась тишина, но хорошее чувство от Тате Каги осталось, и мальчик благодарно уплыл в хороший сон о недавнем времени, когда Грейвинг и Маркхем были еще живы и все они, свободные, летали на «Телварне»...

* * *

– Две дуэли?
Ваннис, отвернувшись от зеркала, посмотрела на женщину, лежащую поперек ее кровати.
Улыбка Бестан приобрела сардонический оттенок.
– А ты не знаешь, деточка? Где же ты была?
– Один день меня выворачивало наизнанку, а на второй я отсыпалась после этого, – засмеялась Ваннис. Она никому не призналась, что использовала свою действительно бурную реакцию на ту гадость, которую подмешал в проклятый шиидранский чай Шривашти, чтобы дождаться повторного визита Брендона лит‑Аркада.
– Если бы я была пошлой женщиной, – все так же сухо отозвалась Бестан, – и если бы мы находились дома, я порекомендовала бы тебе как‑нибудь вечерком прогуляться по Галерее Шепотов.
– Постараюсь возместить ущерб тем, кого обидела вчера, – вздохнула Ваннис.
– Напрасно ты велела своей горничной говорить всем, что ты больна, – последовал неумолимый ответ.
– Но я правда болела. – Ваннис все еще нервничала, и это делало ее капризной. Так приятно, когда за тобой ухаживают – и можно дать волю своим эмоциям.
– Болеть можно только по исключительно веской причине, – засмеялась Бестан.
– Тау напоил меня каким‑то ужасным шиидранским чаем. Он, конечно, обнаружил это, только когда я уже выпила. Хочешь, чтобы медтехи разнесли это повсюду – даже если у них есть лекарство, что вряд ли?
– Нет, конечно, – сморщила нос Бестан. – Сомнительная репутация сейчас никому не нужна.
Ваннис, закрыв глаза, помассировала виски.
– Тау, возможно, это пришлось бы как раз по вкусу.
– Все что угодно, только не вульгарность – она просто скучна. Чего он от тебя хочет?
Ваннис вздохнула.
– Мама, бывало, говорила: «Тот, кто клянется в своих честных намерениях, наверняка скрывает нечто более важное, чем то, о чем идет речь». Он хочет знать, зачем Флот атаковал Артелион и как Брендон узнал о заговоре против своей жизни. Что еще у него на уме, я не могу пока угадать.
Бестан разглядывала пляшущие в воздухе пылинки, рассеянно поглаживая тонкой рукой живот. Ваннис с детства привыкла называть Бестан тетей и никогда не любила своих родных теток так, как ее, но она не понимала эту женщину. С чего вдруг, например, та решила в семьдесят лет родить себе наследника и настояла на том, что выносит его сама? Ребенок должен был родиться как раз перед нашествием Эсабиановых рифтеров. Бестан, ее мужу и всему семейству пришлось бежать на старом торговом судне, единственном уцелевшем после внезапной атаки. На его борту не было настоящего медицинского оборудования. «Счастье еще, что она вовремя попала на Арес». Ваннис пробрало холодом.
– Мне недостает твоей матери, – внезапно сказала Бестан. – Верховная Фанесса ничего о ней не говорила?
– Нет. Да я и не спрашивала. На Дезриене люди исчезают постоянно – притом она, возможно, назвалась вымышленным именем.
– Пятнадцать лет – долгий срок для паломничества, особенно когда паломница ни во что не верит.
Ваннис кивнула, обуреваемая знакомыми противоречивыми чувствами. Из всей своей знатной родни она любила только мать и до сих пор скучала по ней, но к этому примешивалось возмущение за нестандартные методы своего воспитания.
По непонятным причинам – на это могла ответить только сама мать, если найдется, – Ваннис обучали только изящным искусствам, от манер до архитектуры. После исчезновения матери семейное дело перешло в руки дяди – правда, нарождающиеся амбиции Ваннис были удовлетворены. Ее знания в области политики и экономики оставляли желать лучшего, да и те она приобрела помимо воли Семиона.
Ваннис протянула руку и включила пульт.
– Ну хорошо. Устрою завтрак для узкого круга – для тех, кого вчера отказалась принять.
Бестан, кивнув, встала, оперлась на ночной столик и тихо выругалась, держась за живот.
– Уж эти мне дети! – еле слышно произнесла она, и на миг эта блестящая, элегантная женщина показалась Ваннис старухой. Но юмор тут же вернулся к ней, и лицо просветлело, несмотря на круги под глазами. – Пора, пожалуй, навестить своего наследничка.
Ваннис поцеловала ее, проводила до двери, задумчиво поправила юбку и подумала: а мне не мешало бы навестить большого наследника.

* * *

Погибшие при Артелионе не давали Марго Нг спать. Она оделась и прошла в Зал Ситуаций. Там находилась официально оправданная причина ее действий – оставалось оправдаться только перед собой.
Часовой, отдав честь, открыл перед ней дверь. Она постояла немного, глядя на странную дихотомию света и тьмы в сердце Ареса.
Зал Ситуаций не имел никакого понятия о суточном ритме своих создателей. Внизу всегда стоял яркий искусственный полдень, и множество умных голов пыталось преодолеть пространство‑время и проникнуть в планы врага.
Но над этой суетой во мраке, созданном с помощью хитрой оптики, висела туманная, мерцающая голограмма Тысячи Солнц, все время меняясь в соответствии с информацией, поступающей с пультов внизу. Тьма, тяготеющая над светом, угнетала Марго, и она стала снова смотреть вниз. Тьма слишком напоминала терзающие ее угрызения совести.
Незамеченная офицерами и аналитиками, сидящими у пультов, Марго прошла к маленькой двери, охраняемой двумя десантниками. Проверив сетчатку Нг, они расступились, и дверь скользнула вбок. Там, у стены, бросающая вызов строгим геометрическим линиям человеческой техники, светилась красным огнем урианская гиперрация с плавными, почти органическими контурами.
Нг крепко сцепила руки за спиной. Ни за что на свете она не притронется к этой штуке после того первого контакта в ангаре подбитого «Грозного» после битвы при Артелионе. Она стиснула зубы при этом воспоминании: тепло твердой человеческой плоти, которым отозвался ей аппарат, ничего не знающий о человеке, напомнило ей Меттелиуса Хайяши, ее возлюбленного. Он погиб в бою, и она сама послала его на смерть.
И вот расплата. Она знает, что решение ее было правильным, но всегда будет об этом сожалеть. Она всегда, даже в кадетах, понимала, что насильственная смерть может постигнуть каждого, кто избрал флотскую карьеру. Но теперь она узнала, что собственная смерть – ничто по сравнению с потерей тех, кто погиб по твоему приказу.
Марго почти слепо повернулась и вышла, ища забвения в сутолоке Зала Ситуаций. Она бродила от пульта к пульту, заглядывала через плечи операторов, время от времени задавала вопросы. Информация, плывущая из гиперрации, постепенно рисовала картину должарской стратегии, хотя переговоры большей частью были закодированы и до сих пор не расшифрованы. Достаточно было и тех, что велись открытым текстом – рифтеры трепались вовсю, щедро делясь сведениями о своих передвижениях. И заголовки закодированных должарских сообщений, как и предполагалось, уже поддавались криптоаналитикам, увеличивая приток информации.
По краям Ситуационного Зала имелись ниши, в каждой из которых стоял свой пульт. Вокруг одного из них столпились молодые офицеры вместе с парой штатских аналитиков, там же виднелась миниатюрная фигурка связистки‑рифтерши, которую десантники сняли с рифтерского эсминца «Смерть‑Буран» вместе с гиперрацией. Кто‑то должен был показать, как обращаться с урианской аппаратурой.
Азиза – вот как зовут эту связистку. Нг уже повернула прочь, но смешок, изданный одним из аналитиков, вернул ее назад. Она подошла поближе, внезапно узнав выражение на лицах тех, кто смотрел на мерцающий экран. В пределах ниши, где действовала звукоизоляция, страстные стоны, идущие с пульта, заглушили все прочие звуки Ситуационного Зала.
На что это они смотрят? Марго отказывалась верить, что офицеры способны развлекаться эротическим чипом в самом секретном помещении Ареса.
Тут один лейтенант повернул голову, и улыбка застыла на его губах при виде Нг. Он вытянулся в струнку.
– Старший офицер на палубе!
Прочие офицеры тоже встали по стойке «смирно», а штатские слегка смутились. Только рифтерша продолжала с ухмылкой смотреть на экран.
Нг прошла вперед сквозь кучку расступившихся перед ней молодых офицеров. Взглянув на экран, она моргнула. Это действительно был эротический чип. В ней вспыхнул гнев, но символы в нижнем углу экрана погасили его:
РЕАЛЬНОЕ ВРЕМЯ.
– Что это такое? – Она даже не пыталась скрыть свое недовольство.
– Сэр, – ответила девушка‑лейтенант, принимая на себя ответственность как старшая по званию (на ее именной табличке значилось «Абрайан»), – это передача в реальном времени с двух рифтерских кораблей, которые разделяет около пятисот световых лет.
Маленькая рифтерша заразительно хихикнула.
– Это впервые, капитан.
Экран был поделен на две части. В одном окне плавал мужчина, в другом – женщина; оба, видимо, в состоянии невесомости, оба затянутые с головы до пят в гладкие, облегающие дипластовые скафандры. Оба, держа в объятиях куклу размером с человека из того же материала, извивались в судорогах сексуального экстаза.
– На них телегазмы, – заметил один из штатских, с круглым, блестящим от пота лицом.
– Да, милый, так, так! – стонала женщина на экране. Нг обратила внимание, что кукла у нее оснащена куда основательнее, чем ее далекий партнер.
– Газмы передают ощущения от искусственного акта другому партнеру, – пояснил другой аналитик. На его длинном худом лице выделялись слишком полные губы.
– Капитан и без тебя знает, что такое газм, придурок, – рявкнул на него один из офицеров и тут же покраснел до ушей.
– У‑ум! У‑ум! – стонал мужчина. Дипластовая кукла пищала и поскрипывала в его руках.
Гнев Нг совсем прошел при виде отчаянного смущения молодого офицера. Его подвела флотская гордость. Ничего, пусть помучается немного – это пойдет ему на пользу.
– Такого еще не было, – снова хихикнула Азиза.
Нг подняла бровь.
– Это первые люди, которые умудряются трахаться, будучи на противоположных концах Тысячи Солнц.
– Угум. – Нг не спешила облегчить терзания своих офицеров.
– Мы определили, сравнивая их реакции, что связь у них идет в прямом эфире, – вставил круглолицый аналитик.
– По крайней мере нормы человеческого реагирования это допускают, – добавил другой.
– Крепче! Быстрее! – вопила женщина.
– У‑ум! Умм! О‑ох! – вторил ей мужчина.
– Сквик‑сквик‑сквик, – отвечали дипластовые куклы.
– Понятно, – сказала Нг.
Экран внезапно мигнул.
– Еще кто‑то подключился, – пояснил Круглолицый. Он постучал по клавишам, и на экране появилось еще одно окно, а в нем – узкое, бледное лицо с презрительно смотрящими темными глазами.
– Ой, блин, – сказала Азиза. – Это ж Барродах, голос Аватара. Что он делает?
Аналитик расширил окно. Перед бори на столе лежали две куколки, миниатюрные копии тех, которые использовали на всю катушку далекие рифтеры.
– Он перекрывает газмовые каналы! – воскликнул Губастый.
Барродах взял одну из кукол и свирепо стиснул ее в руках. Мужчина на экране завопил и отшвырнул от себя свою куклу, схватившись за пах. Барродах взял вторую куклу. У Нг все свело внутри при виде того, что он с ней сделал. Женщина закричала и скрючилась, как раздавленное насекомое.
Тогда бори начал играть двумя злосчастными рифтерами, точно на клавишах адского органа, в котором звучат вопли грешников. Они отчаянно пытались дотянуться до своих пультов и отключиться, но Барродах им не давал. Выражение его лица вызывало у Нг тошноту.
– Он покажет это на каждом корабле, чтобы другим неповадно было баловаться по гиперсвязи, – сказала Азиза. – Он орал об этом с самого начала войны – теперь рифтеры точно испугаются.
– Остановите его, – приказала Нг. – Нам нужно, чтобы они продолжали болтать.
– Нет возможности, – ответила Абрайан. – Наши пульты настроены только на прием.
– Да нет, можно – и никто нас не обнаружит, – вмешался Круглолицый. – Теперь мы уже знаем, что природа гиперволн не позволяет обнаружить, откуда исходит сигнал.
Нг включила свой босуэлл и вызвала дежурного офицера.
(Кватемок слушает.) 
(Это Нг. Мне нужно, чтобы открыли пульт № 28. Чрезвычайная ситуация.) 
(Я должен связаться с адмиралом Найбергом.) 
Нг услышала щелчок отключения. Теперь вся ее репутация поставлена на карту. Найберга побеспокоят, где бы он ни был и что бы ни делал.
Особенно жуткий вопль заставил ее внутренне съежиться.
– Уберите звук, – распорядилась она. Многие в зале поворачивались к их нише, несмотря на глушители.
После бесконечно долгого ожидания на пульте открылось еще одно окно с тяжелыми чертами адмирала Найберга. На его лице читалось отвращение – он явно посмотрел по своему пульту ту же передачу в реальном времени.
– Что происходит? – рявкнул он.
Нг вкратце объяснила.
– Если его не остановить, вещание открытым текстом катастрофически уменьшится.
– Так остановите. – Адмирал исчез с экрана.
Красный огонек над клавиатурой сменился зеленым. Азиза, наклонясь, застучала по клавишам. Двое аналитиков переместились поближе к ней, и все трое стали переговариваться рублеными фразами, смысла которых Нг не улавливала.
– Я думаю... – сказал Круглолицый.
– Держи этот канал, гетеродинируй их... – прервал Губастый.
– Есть, – заявила Азиза и, отпихнув обоих, села за пульт и стала нажимать клавиши.
Вопли внезапно прекратились. Оба рифтера из последних сил подплыли к своим пультам, и их окошки на экране погасли – остался только Барродах, занявший теперь весь экран. Вид у него был удивленный и разочарованный.
Он положил кукол и хотел взяться за клавиши, но куклы точно пристали к его рукам. Раздался влажный сосущий звук, и Барродаха охватила паника. Он отчаянно затряс руками, но звук стал еще громче, и куклы налезли на руки до самых запястий.
Аналитики покатились со смеху.
– Азиза обратила их сфинктеры в другую сторону!
Ритмичное чмоканье ускорилось – теперь оно сопровождалось сочными шлепками.
– Прямо как надувной тисмийчик, – обронил один из офицеров, не так чтобы очень тихо.
Нг смотрела, как зачарованная. Куклы надувались все больше и больше – это Азиза накачивала их воздухом со своего пульта. Барродах тоже молотил по клавишам, но куклы стали уже больше его головы, и его усилия пропадали впустую. Еще немного – и обе куклы оглушительно лопнули, а Барродах перелетел через спинку своего стула.
Какой‑то миг все было тихо. Потом рука, облепленная радужной жижей, ухватилась за край стола, нашарила нужную клавишу, и экран погас. Пульт № 28 тут же закрыли снова – Кватемок не дремал.
Поначалу в нише стояла тишина, потом Нг услышала давящийся звук: один из лейтенантов самоотверженно пытался сдержать позыв к смеху.
Нг усмехнулась, и офицеры с облегчением дали выход своему веселью. Нг подождала немного, примечая взгляды, устремленные на них из зала. Теперь это, конечно же, широко разойдется среди молодых (и не очень молодых) офицеров.
«Пусть их, – подумала она. – В последнее время у нас было не так много поводов для смеха».
Двинувшись к выходу, она сказала:
– Продолжайте.
Офицеры, мужественно подавляя смех, отсалютовали ей и расступились.
«Барродах. Надо будет запомнить это имя».
Все еще улыбаясь, Марго вышла из Зала Ситуаций.

6

Найберг, указав на экран, сказал с сардонической улыбкой:
– Похоже, наши враги решили навести у себя порядок.
Нг увидела Барродаха. За ним на стене виднелась эмблема «Кулака Должара».
– Это заявление обращено ко всему флоту, – сказал он. – Прекратите расстреливать курьерские суда. Ограничьте свою стрелковую практику военными и гражданскими панархистскими кораблями. – И Барродах отключил связь.
– Коротко и ясно, – заметила Нг. – Ни угроз, ни объяснений.
– Ну, объяснять не обязательно – у кого есть мозги, и так поймет. Барродах должен нуждаться в ДатаНете не меньше, чем мы. Что до угроз, он ведь знает, где находятся его корабли, и всегда может отключить эти свои урианские энергоблоки.
Нг кивнула. Пока рифтер запустит свои холодные двигатели, Барродах пошлет других, чтобы расстрелять его. Она пожала плечами, отгоняя эту мысль.
Он знает, где находятся его корабли.
«Ведь знаешь, Барродах? Говори, говори дальше...»

* * *

Первые два урока уланшу были даны в келлийском анклаве. К третьему Ивард вернулся в Колпак. Жаим, придя, нашел помещение пустым и вышел в искусственный садик. Там он нашел Люцифера, белого фаустианского горного кота, которого Вийя спасла во время одного из рейсов. Кот беспокойно мотался по саду.
Голубые, как лед, глаза взглянули на Жаима – их тусклое свечение указывало на поздний час. Большая клинообразная голова потерлась о ногу человека. Жаим почесал кота за рваными, обгрызенными ушами, и Люци низко, рокочуще замурлыкал.
Но вот он поднял голову, насторожился и грациозным прыжком перескочил через низкую, увитую плющом стену.
Жаим оглянулся – это пришла Вийя.
– Иварда нет, но он скоро вернется, – сказала она.
– Что ж, позанимаемся завтра.
Жаиму это было на руку – он устал.
– Как хочешь.
Вийя, конечно, раскусила его, и Жаим понял, что она больше ничего ему не скажет, если он не спросит.
– Он будет очень разочарован, если я его не дождусь?
– Возможно, но он это переживет.
Жаим помедлил и ушел в помещение. Выражение лица Вийи не изменилось, но он летал с ней столько лет, что научился немного понимать ее: она была довольна.
– А где он? Ну да, конечно, – у келли.
– Скорее у своего друга, нуллера.
Ванн рассказал Жаиму о Тате Каге, но когда рифтер спросил, какой интерес может быть у древнего Дулу к Иварду, десантник только плечами пожал. «Он нуллер, Профет и живет седьмую сотню лет. Кто разберет, почему он интересуется тем или этим?»
Вийя заказала какое‑то питье, и тут же запахло кафом. После недели на настоящем кофе синтетический запах показался Жаиму резким и неаппетитным. Но он промолчал.
В автомате появились две чашки. Вийя взяла свою, оставила другую Жаиму и вышла, прикрыв за собой дверь.
Жаим с удивлением подумал, зачем это она, и вышел вслед за ней. Дверь отодвинулась, когда он подошел. Вийя сидела за пультом, уверенно перебирая пальцами по клавишам. Зрелище было таким знакомым, что Жаим начал пятиться, не желая беспокоить капитана за работой, но тут же вспомнил, что она больше не капитан. А значит, не подсчитывает ресурсы, не планирует рейс и вообще ничем таким не занимается. «Телварна» заключена в глубинах военного комплекса, и Вийе практически нечего делать. Зачем ей, собственно, этот пульт, функции которого так сильно ограничены, – разве что она развлекается, обходя эти ограничения? Но ведь это только игра.
Выходит, Вийя просто не хочет общаться с ним? Но почему?
Жаим смотрел на нее, ища ответа. Если бы она не отгородилась от него, то почувствовала бы его сосредоточенность. Но ответ все равно придет – надо только, чтобы она отреагировала.
Некоторое время оба молчали. Она сидела за пультом, безостановочно шевеля длинными коричневыми пальцами. Четкие линии ее профиля были сумрачны, иссиня‑черные блестящие волосы стянуты в непременный хвост, который она носила всегда. За восемь лет он стал разве что немного длиннее.
«Она красивая, но с ней это как‑то не сочетается», – сказала как‑то Рет Сильвернайф. Это правда. Вийя прячет изящные очертания своего высокого, сильного тела под корабельным комбинезоном. Никогда не носит украшений, хотя любит их рассматривать. Красивый изгиб ее век и бровей в обрамлении длиннейших ресниц можно разглядеть, только когда она на тебя не смотрит – когда смотрит, ты видишь только нацеленные на тебя зрачки. От этого неуступчивого взгляда людям обычно делается не по себе.
«Можно выгнать должарианку с Должара, но нельзя вытравить Должар из должарианки», – пошутил однажды Локри.
Жаим был с Маркхемом, когда тот нашел Вийю. Она бесповоротно отреклась от родной планеты и выучила уни с быстротой, свидетельствовавшей о полной отдаче. Ее выговор, такой же по‑артелионски чистый, как у Маркхема, изменял ей только в моменты сильного волнения.
Она продолжала работать, не отрывая глаз от клавиатуры.
Чем она таким занята? Жаим вдруг проникся уверенностью, что она пытается проникнуть в систему станции – и, может быть, уже знает о захваченной у врага гиперрации.
Нет, не может быть. Хотя она темпат, а не телепат, Жаим не позволяет себе даже думать о том, что слышал на совещании: слишком опасно.
Он вернул свои мысли к настоящему, продолжая следить за ней. Никакой реакции – а ведь она должна чувствовать интенсивность, если уж не предмет, его интереса.
«Это уже само по себе реакция», – подумал он, вспомнив, что за все те годы, когда Вийя с Маркхемом жили вместе, они ни разу не прикоснулись друг к другу и вообще никак не выражали своих чувств при других. Но каждый из них говорил о другом с непринужденностью, проистекающей из близкого знакомства – и доверия.
– А, ты здесь!
Восклицание Иварда застало Жаима врасплох, и он по старой привычке круто обернулся назад, изготовив руки. Вийя позади весело фыркнула.
Ивард, не смутившись, ринулся вперед – его веснушчатое лицо блестело от пота, как будто он бежал всю дорогу. Жаим заметил в мальчике некоторые перемены.
– Я так и надеялся, что ты меня дождешься, – сказал Ивард. – Я был на оси вращения, во дворце Тате Каги. Вот это здорово! А потом зашел к келли, и мы потеряли счет времени... – Тут Ивард защебетал и заухал – никогда бы Жаим не подумал, что человеческое горло способно производить такие звуки. Сам Ивард, казалось, не замечал своих успехов. – Оно так быстро идет.
– Давай‑ка начнем, – сказал Жаим.
Ивард кивнул и закрыл глаза – видимо, чтобы наладить дыхание. Вийя тихо помогла Жаиму раздвинуть лишнюю мебель по углам комнаты и заняла место в арке: ведущей в сад, настороженно держа голову.
– Падай, – сказал Жаим, и Ивард послушно перекувырнулся, неуклюжий со своими длинными руками и ногами.
Жаим перевел взгляд на Вийю. Опять наблюдает за часовым‑десантником. Зачем? Этого он тоже не мог взять в толк.
Но она не ответила бы, если бы он даже спросил, и Жаим вернул внимание к Иварду, уча его разным приемам падения.
Вийя наблюдала за уроком, но не двигалась и не говорила ни слова, пока Ивард, у которого никак не выходило одно упражнение, не попросил ее показать.
Жаим думал, что она откажется, и удивился, когда она молча отошла от окна и стала в стойку почти в пределах его досягаемости. Он заметил в ней легкий проблеск юмора – ничего явного, только изогнутые веки чуть‑чуть надвинулись на темные, как ночь, глаза.
– Ха! – выдохнула она и атаковала.
Тело Жаима сработало раньше, чем мозг, но Вийя, после молниеносного обмена легкими ударами, приподняла его, лишь слегка крякнув от усилия, и швырнула в сторону. Он перевернулся в воздухе и приземлился в безупречном полуприседе, выставив руки.
– Здорово! – восхитился Ивард. – Давайте еще раз!
Они повторили. Тогда Ивард тоже захотел попробовать. Он уперся ногой в сцепленные руки Жаима, и тот подбросил его на метр в воздух. Мальчик приземлился неуклюже, но безопасно, перевернулся и поднялся на ноги.
– Тебе надо попрактиковаться, – сказал Жаим, подбоченившись. – Давай‑ка вот с этого стула.
Ивард кивнул, отбросив назад рыжие, мокрые от пота волосы. Парень совсем недавно оправился от тяжелой болезни. Сам он, вероятно, не замечал своего хриплого дыхания, но Жаим заметил и велел ему немного посидеть.
– Покажите мне еще чего‑нибудь, – попросил Ивард. – Раньше вы никогда не выступали перед нами. – Он говорил с вопросительными нотками и смотрел на Жаима, не на Вийю.
«Он тоже неплохо изучил ее – по‑своему», – хмуро подумал Жаим.
Но Вийя напала, и все мысли вылетели у него из головы. Они финтили и атаковали, схватывались и отступали. Ее близость всегда тревожила Жаима, порождая у него в уме смутные образы, похожие на эхо. Пряный запах ее пота; ее длиннопалые руки с коротко остриженными ногтями; легкое прикосновение ее черных волос, когда она вырывалась из его захвата.
Все это сопровождалось смесью эмоций: унижения и возбуждения, страха и гнева. В былое время Жаим больше всех смеялся над бородатой шуткой Локри, потому что лучше всех понимал должарианскую природу Вийи: в одну жуткую ночь вскоре после прибытия на Дис она попыталась его изнасиловать, и ему пришлось сражаться не на жизнь, а на смерть.
Он встретился с ее темным взглядом. Интересно, помнит ли она об этом? Или для них это значит так мало, что сразу забывается? Она никогда не упоминала о том случае, а когда проделала недавно то же самое со злополучным Локри, вела себя потом как ни в чем не бывало.
Они закончили, а Ивард нехотя поплелся в свою комнату, сражаясь с воображаемым врагом.
– Завтра приду опять, если обстоятельства позволят, – сказал Жаим Вийе.
Она не стала спрашивать, какие обстоятельства, – только кивнула и ушла к себе, бросив его одного.
Часовой привычным жестом отдал честь. Жаим ответил, дошел по коридорам до транстуба и прислонился к двери, ожидая капсулу. Он понюхал воздух. Было «утро», и освещение напоминало восход солнца на планете земного типа.
Под ногами зарокотало, и прибыла капсула. Жаим вошел и отыскал свободное место позади нескольких пассажиров, едущих на работу. Капсула рванула с места, и ее плавное ускорение отозвалось у Жаима в диафрагме. Еще немного – и она вылетела из Колпака, начав спуск к онейлу. Зеленая мозаика по мере снижения обретала детали, и на ней выделялись, как шрамы, новые лагеря для беженцев.
Это поселение в отличие от Рифтхавена не имело неприглядных мест. Даже лагерные бараки, построенные из полуфабрикатов, были приятны на вид, хотя и перенаселены. Но площади онейла, занятые в основном под сельскохозяйственные культуры, были ограниченны, и новоприбывших теперь селили в Колпаке – а там далеко не так приятно.
Жаим улыбнулся, вспомнив о возмущении, которое выражали выселяемые штатские сотрудники, – и его улыбка стала еще шире, когда он смекнул, что у тех, кто должен был работать в Колпаке с захваченной гиперрацией, возмущение было притворным.
Внезапно ему вспомнился бесстрастный взгляд адмирала Найберга на совещании. Очевидно, тот не преминул использовать даже такую мелочь, как борьба за жилые помещения, чтобы прикрыть набор секретного персонала. Жаим ничего не знал о командире станции, но начинал понимать, что Найберг такой же мастер в политике, как он сам в уланшу.
«И чтобы работать с этими куклолицыми Дулу, ему понадобится весь его талант».
Жаим посмотрел в окно, но озеро около Аркадского Анклава затерялось в туманной дымке. В том месте Дулу особенно рьяно сражаются за престижные жилища, хотя непонятно, смотрит ли когда‑нибудь Ваннис Сефи‑Картано и ее друзья из своих окон на озеро. Нет, они смотрят на тот берег и следят, чем заняты те, кто повыше рангом. И для Ваннис это означает Брендона.
Жаиму вспомнились старые тревоги; когда он однажды спросил Брендона о Ваннис, тот ответил: «Когда‑нибудь мы оставим дверь открытой. Уж это я, полагаю, должен своему брату». Что он имел в виду?
«Мне не обязательно это понимать».
Жаим откинул голову на спинку сиденья, слишком усталый, чтобы думать.

* * *

Соларх десантных войск Арторус Ванн стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел, как играют дети.
Со своего места он видел и комнату, где не было никого, кроме Эренарха Брендона, сидящего за пультом, и лужайку за окном, которая отлого спускалась к озеру в мягком «утреннем» свете.
В распахнутое окно Ванн слышал слабые, как жужжание насекомых, голоса детей. Ему казалось, что он угадывает их происхождение: те, что держатся, настороженные, поближе к деревьям и подозрительно посматривают на небо, – это нижнесторонние. Они не питают доверия к земле‑небу, которая в онейле заменяет горизонт.
А те, кто бегает свободно повсюду, – это высокожители. Ребятишки, которые носятся больше всех, точно обезумев от радости при виде такого простора, родом из мелких поселений или даже с кораблей. Ну а те, которые деловито затевают игры, скорее всего родились и выросли на таких же стандартных онейлах, чей размер и максимальное население определены в своде правил, известном как Аксиомы Джаспара.
Игры напоминали Ванну о собственном детстве, проведенном в садах Артелиона. Он любил смотреть на детей.
Скоро их загонят в убежища. Арес, судя по всему, недолго будет наслаждаться миром.
При мысли об этом Ванн снова оглянулся. Ничего не изменилось. Брендон все так же сидел, слегка подавшись вперед, в позе поглощенного своим делом человека. Ванн скривил шею и увидел на экране что‑то вроде многовекторной задачи. Руки Эренарха быстро и уверенно бегали по клавишам, и ситуация на экране все время менялась.
Пустяковое занятие – какой в нем смысл? В свое время его вышибли из Академии, а теперь, когда он стал наследником, никогда уже не примут на Флот. И все‑таки он весь свой досуг отдает навигационной науке – иногда и до поздней ночи засиживается, если светские обязанности отнимают у него весь день. Ванн чувствовал, что у Эренарха это давняя привычка.
«Я и вижу‑то его за этим делом только потому, что Семион мертв».
У Эренарха имелись и другие секреты, наводившие Ванна на размышления. Жаиму вставили «жучок» якобы для пользы Брендона, но Ванн знал, что истинная причина куда глубже.
Фазо дал совершенно ясные инструкции по этому пункту: «Когда он остается наедине с рифтером, слушать должен ты, и только ты. Не записывай ничего, кроме подробностей его прошлого – от бегства с Энкаинацин до его спасения Нукиэлем».
Ванн подозревал, что его начальство больше всего занимает тайна, связанная с Энкаинацией.
«Знал ли Брендон, что Должар собирается напасть на Артелион?»
А если нет, что тогда заставило его сбежать с собственной Энкаинации – акт столь беспрецедентный, что никто не отваживается говорить с ним об этом? Пока. 
По ту сторону глаз Ванна расцвел сигнал. Соларх напряг запястье, включив прием. Его напарница Роже сказала: (Жаим возвращается.) 
(Результат?) 
(Пятый блок, капитан рифтеров и мальчик. Говорили мало, ничего примечательного. Некоторое время молчали – кто‑то из них работал за пультом. Проверить через сеть компьютерной безопасности?) 
Ванн колебался. Они еще не пришли в себя от шока, узнав, что эти рифтеры знали о гиперсвязи еще до того, как об этом стало известно Флоту. Но ведь Эсабиан вооружил рифтеров, как своих союзников, и некоторые, возможно, проболтались. Во всяком случае, Жаим никому не говорил о гиперрации, находящейся на Аресе, – даже с Брендоном это не обсуждал. Ванн принял решение.
(Нет необходимости.) 
(Так точно. Пришел мальчишка, и они втроем потренировались. Это все.) 
Ванн отключился, настроился на другой канал, и Кевет, несший охрану снаружи, переместился так, чтобы видеть в окно комнату. Когда Брендон сосредоточился на левой стороне экрана. Ванн потихоньку выскользнул за дверь.
Навстречу Жаиму он вышел с двумя кофейными кружками в руках.
– Ты всю ночь не спал, – сказал он рифтеру. – Кофе?
Жаим пошел с ним – этого Ванн и хотел.
На кухне пусто – Монтроз не любил рано вставать. Рифтер – он рифтер и есть. Ванн, подойдя к автомату, выругался про себя. Нечего сказать, удружил ему Эренарх, взяв одного рифтера телохранителем, а второго – выходца с Тимбервелла, люто ненавидящего Архона Шривашти, самого, возможно, влиятельного Дулу на Аресе – поваром.
Жаим сидел за столом с терпеливым ожиданием на длинном усталом лице.
«Он знает, что это допрос». Может быть, его покорность ничего еще не значит, но то, что он так доверчиво поддался на удочку этого кофепития, говорит в его пользу.
– Он что, всю ночь занимался навигацией? – спросил Жаим.
Ванн, кивнув, налил свежего кофе, отнес кружки на стол и сел напротив.
– Похоже, ему это нравится.
Тут Жаим мог бы объяснить, почему это так, но он только покачал головой, и колокольчики, вплетенные в его длинные траурные косы, отозвались минорным звоном.
– Ну что, развлекся малость? – спросил Ванн.
– Ходил навещать свой экипаж.
– Как там дела у мальчика?
– Хорошо. – Жаим поколебался, пожал плечами и добровольно выдал информацию: – Вийя попросила меня заняться с ним уланшу.
– Она собирается снова летать с вами вместе, когда мы покончим с Эсабианом?
Жаим поднял брови и уставился в свою кружку, словно ища в ней ответ.
– Нет, – сказал он наконец. – Не знаю, почему она об этом попросила.
– Но все‑таки согласился?
– Она была нашим капитаном, – слегка улыбнулся Жаим. – Привычка такая.
– На двух хозяев работать затруднительно.
Жаим, немного удивившись, потер глаза.
– Вийя, конечно, хочет Рыжику добра. Ивард был вот таким, – он показал ладонью чуть выше стола, – когда его сестра Грейвинг привезла его на Дис. Она погибла во время нашего рейда на Артелион, и Вийя, видимо, считает себя ответственной за парня.
Ванн кивнул, отпил глоток и сказал:
– Я слышал, ей предлагали какую‑то работу, но она отказалась?
Жаим пожал плечами, держа кружку у груди.
– Не хочет носить датчики.
Ванн подумал о Пятом блоке – там раньше жили мелкие служащие, которым жилье в онейле не полагалось. Теперь там помещается осадок бурного потока беженцев. Те, кто не относится ни к гражданам, ни к уголовным преступникам, которых власти не желают оставлять без наблюдения. Особенно теперь.
Ванн отбросил мрачные мысли и вернулся к своему делу.
– Датчики сообщают только, где человек находится, и больше ничего. Для большинства это временная мера – обстоятельства вынуждают.
– Ясно. – Жаим щелкнул пальцами, помедлил и добавил: – Но тут нужно знать ее историю.
«Он не хотел этого говорить. Интересно, что бы он сказал, узнав, что сам снабжен куда более сложным – и мощным – датчиком?»
– Она должарианка, – блеснул своим знанием Ванн. – Бежала с планеты в пятьдесят седьмом – это выяснили техники Нукиэля путем абстрактного исследования. Тут есть какая‑то связь?
– Если бы ты знал побольше о Должаре, то увидел бы какая, – невесело усмехнулся Жаим. – Рабам первым делом ставят между лопатками старомодные излучатели. Это большая металлическая гуля, вот такая. – Жаим показал свою костяшку. – Первым делом, когда она сбежала с рудника – тогда она была ненамного старше Рыжика, – было выковырять эту штуку из спины украденным столовым ножом. Она говорит, что никогда больше не будет носить ничего подобного, – и держит слово.
Ванн сочувственно поморщился. Инстинкт подсказывал ему, что этому человеку можно верить, но он пока воздерживался. Слишком многое поставлено на карту. Жаим может оказаться либо злоумышленником, либо тупицей, и в любом случае исход будет одинаково роковым.
«Я не могу довериться тебе целиком, но дам тебе понять, что нам лучше оставаться на одной стороне».
– Ты бы поспал немного. – Ванн допил кофе и встал. Он поместил чашку в мойку и добавил: – Правда, новости такие, что особенно не разоспишься. Сейчас сказать или подождать?
– Дай‑ка угадаю. Кто‑то жаждет нашей крови.
– Уже пытается ее пролить. Засек это как раз перед тем, как вы двое вернулись вечером от Архонеи.
– Что это было?
– Спираль. В приглашении. Обнаружена благодаря клоновым клеткам в тианьги.
Ванна вознаградило неприкрытое отвращение на лице Жаима. Соларх не был уверен, разделяют ли рифтеры отношение цивилизованного человечества к воудунскому генетическому яду, который культивируется из клеток, взятых у предполагаемой жертвы, и действует только на нее. Только гибель чувствительных клоновых клеток в субстрате тианьги – дорогостоящая мера предосторожности, включенная по настоянию Ванна в процедуру безопасности, – позволяет обнаружить присутствие этого яда.
– Значит, отравителя или его сообщников выследить будет трудно, – задумчиво произнес Жаим. – Это может быть кто угодно, от портного Шривашти до дам, с которыми Брендон танцевал на балу или после. Чтобы клонировать яд, достаточно самого малого количества клеток – можно провести ногтем по коже жертвы или срезать пару волосков.
Выходит, он понимает. Кто знает, через сколько рук прошло это приглашение на пути к Аркадскому Анклаву. Отправителя Жаим, как и Ванн, исключил сразу. На такую глупость никто не способен.
«Или они хотят, чтобы мы именно так и подумали?»
– Ты прав, – сказал Ванн.
Жаим потер пальцами лицо.
– Это Должар?
– Хотел бы я так думать, – грустно улыбнулся Ванн, – но это могут быть и наши, которым выгодно, чтобы наследник умер или, еще того лучше, стал недееспособным. Эксперты еще не анализировали яд, поэтому неизвестно, что имелось в виду.
Рифтер помолчал, опустив глаза. Понимает ли он всю сложность ситуации?
Наконец он спросил:
– Аркад знает?
Ванна покоробило от такой фамильярности, но к этому примешивались и другие чувства. При Эренархе Семионе всякого, нарушившего протокол даже во сне, могли подвергнуть телесному наказанию. А вот новый Эренарх распорядился четко: никаких условностей, когда они находятся в анклаве одни.
– Нет еще, – ответил Ванн.
Жаим улыбнулся своей невеселой улыбкой.
– Оставил это на мою долю?
Ванн развел руками. Жаим допил кофе и вышел. Ванн остался на месте и с отчетливым чувством отвращения, которое нарастало в нем с каждым разом, задействовал датчик Жаима.
– Не помешал? – прогремел рифтер. Слегка приглушенный голос Эренарха ответил:
– Как, уже рассвело? Вот бы научиться притормаживать время.
– Ванн говорит, тебя пытались убить. Вчера вечером. Спираль. Обнаружена до нашего возвращения.
Последовала пауза, и реакция Брендона удивила Ванна.
– Ты ему веришь?
– Не вижу, зачем бы ему лгать.
– Причин может быть несколько, но все они маловероятны. Ну что ж, значит, покушение было. Быстро же развиваются события – я даже не ожидал. Мне думается, пора...
Ванн еще раньше заметил, что кто‑то пришел с визитом, а теперь и другие услышали звонок. Ванн выругался, а Кевет объяснил по босуэллу: (Вдовствующая супруга Эренарха леди Ваннис.) 
– Оставить вас наедине? – спросил Жаим.
– Зачем? – ответил Эренарх.

* * *

Ваннис оделась с хорошо обдуманной простотой. Она отказалась от белого траурного цвета – в надежде, что это подчеркнет ее искренность, – и позволила себе только два украшения: заколку в волосах и пряжку на платье. Заметив, что Брендон не носит колец, она их тоже не надела. Она могла себе это позволить: все говорили, что у нее красивые руки.
Часовые у ворот поклонились ей, и никто не сделал попытки ее остановить. Неужели Брендон всегда так доступен? Или все дело в его двусмысленном положении?
Ваннис даже немного замедлила шаг, но оставила эту мысль. Что бы там ни шептали о Брендоне, он остается тем, кем есть. Авторитет тысячелетней власти придает интерес и значение каждому его шагу.
Она отвела рукой большую пальмовую ветвь и увидела Брендона, стоящего на пороге. Ваннис молча поклонилась – не как родственница, но как знатная особа тому, чей титул еще выше. От Брендона зависит, признает он их родство или нет. Чтобы поощрить его в этом, она чуть‑чуть улыбнулась – быть может, ранний утренний час побудит его отбросить формальности, а галантность подскажет ответить ей, как члену семьи.
Он с улыбкой коснулся ее руки и жестом пригласил войти. Приветствие неформальное, но безличное.
– Доброе утро, Ваннис. Еще не завтракали?
Одежда на нем была помята, словно он всю ночь не ложился, а волосы, слишком длинные согласно последней дворцовой моде, торчали вихрами на шее.
Ваннис вошла в комнату, бросив быстрый взгляд вокруг: вдруг он сейчас с холодной вежливостью представит ей какую‑нибудь свою любовницу, сидящую на диване во взятом напрокат платье с гордой улыбкой собственницы?
Потом она заметила высокого рифтера в сером, с длинным усталым лицом. Вот, значит, как?
– Кофе я бы выпила, Ваше Высочество. Я слышала, вы владеете им в неограниченных количествах.
– Это запасы анклава, – как бы извиняясь, сказал он. – И здесь мы можем обходиться без титулов.
Это отменяло все формальности и открывало путь к интимному общению.
Рифтер бесшумно подошел к стенному пульту и набрал код. «Но ведь мы не одни», – подумала Ваннис.
Соблюдая осторожность, она опустилась на низкий стул и расправила юбки.
– Семион предпочитал соблюдать этикет вне зависимости от места и времени.
«Теперь он может спросить: “Даже наедине?” А я намекну, что мы‑то не одни».
– Это похоже на него. – Брендон с улыбкой сел напротив, глядя на нее голубыми глазами, так отличающимися от серых, как сталь, глаз Семиона. – Я всегда хотел узнать одну вещь. Бывали ли вы когда‑нибудь в его крепости на Нарбоне?
Он не поддался на ее уловку, но путь к интимному общению оставался открытым.
Ваннис качнула головой, показав распущенные волосы во всей красе. Золотые колокольчики, украшавшие заколку, весело звякнули.
– Ни разу. Не мог же Семион позволить, чтобы его супруга оказалась на одной орбите с его официальной фавориткой, – тихо засмеялась она. – Меня бы там даже поместить было некуда.
Брендон криво улыбнулся.
– Меня он однажды взял туда – чтобы поучить дисциплине, как я полагаю. На месте я улизнул от его ищеек и совершил экскурсию. К его громадным апартаментам примыкали другие, точно такие же, и все там – от одежды в шкафу до ароматов тианьги – предназначалось для вас.
Она оперлась подбородком на руку.
– Откуда вам известно, какие запахи я предпочитаю?
– Вы любите особую смесь цветов и пряностей. Я заметил это, когда мы танцевали.
«Неужели я завоевала его так быстро?»
Но он не двигался с места, а рифтер на заднем плане вовсю звенел хрусталем, серебром и фарфором. Значит, она ошиблась?
Ваннис рассеянно провела пальцем по шелковой подушке.
«Ну что ж, переменим тему. Если он хочет интимности, то вернемся к ней».
– А где же он держал свою певицу? В комнате для прислуги?
– Нет. У нее было собственное крыло. Не думаю, что она когда‑либо бывала в его покоях. – Небрежные интонации Брендона не поддавались расшифровке. «Сердится? Может, он сам желал эту женщину?»
– Да, Семион любил, чтобы все было на своем месте.
Ваннис целила не в Сару Дармару – она никогда не питала злых чувств к женщине, которую Семион поставил в центр своей личной жизни. Она пробовала оборону Брендона.
Но он, рассеянно глядя вдаль, сказал:
– Вы знали, что Гален хотел жениться па Саре?
– Как? Я знаю, что сначала она была с Галеном, и на Артелионе говорили, что Семион отбил ее у брата. Это всех удивило...
Ваннис умолкла. Сардоническая улыбка Брендона на один тревожный миг напомнила ей его старшего брата.
– Хотя мы никогда не встречались, она была, вероятно, самой красивой женщиной, которую я когда‑либо видел на голограммах или лично, а ее голос заставлял забыть о ее лице. Все это вместе взятое наверняка и соблазнило Семиона.
– Она оставалась с ним несколько лет – ни о ком другом, во всяком случае, при дворе не говорили.
– Восемь, – усмехнулся Брендон. – Восемь лет. Семион не славился своими романтическими похождениями, верно?
Этот предмет мало интересовал Ваннис – ее больше занимал подтекст.
– В самом деле, я помню, как бушевал Семион, когда Гален отказался жениться на наследнице Масо – ведь Эренарх лично устроил этот брак.
– Мой мечтатель‑братец жил точно в иной вселенной, – кивнул Брендон. – Политика его не интересовала, но обычно он подчинялся планам Эренарха, чтобы его оставили в покое, а Семион принимал это за послушание. Но вот Гален встретил Сару и влюбился в нее. Видимо, он унаследовал отцовскую склонность к моногамии.
Длинные пальцы, рассеянная улыбка. Он умолк, словно ожидая ответа, и Ваннис сказала:
– Поэтому Семион забрал ее себе и увез на Нарбон. Меня это не удивляет.
– Это был убийственно простой способ обеспечить послушание Галена на ближайшие восемь лет, – кивнул Брендон, – и половину из них я думал, как бы ее освободить. – Он говорил очень тихо, все с тем же отсутствующим видом.
Странная манера вести интимную беседу. Впрочем, его брат был еще страннее – и намного опаснее.
Ваннис сказала ему в тон – с той полушутливой небрежностью:
– Вы мечтали спасти Галенову певицу, а я – свою мать.
Нельзя было более изящно перейти от трех мертвых и одной пропавшей без вести к настоящему времени. Теперь он может протянуть ей руку – жалея, сочувственно, страстно, как угодно, – и первый ход будет за ним, если для него это важно. А после разговор пойдет о Брендоне и Ваннис.
Она осталась довольна своими словами и тоном. Подобные переходы – это искусство, и она всегда владела им в совершенстве.
Но, увидев его лицо, она поняла, что неверно рассчитала реплику.
Не то чтобы он сказал или сделал что‑то в открытую. Он улыбался, но к нему вернулась вежливость – эта дулуская маска, скрывающая мысли и мотивы. Теперь он уже не снимет ее.
Указав на стол, накрытый рифтером, о котором Ваннис совершенно забыла, он сказал:
– Позавтракаем?
Выбирая среди множества изысканных горячих блюд, Ваннис признала свою неудачу, но отказывалась считать ее поражением. Однако как она в дальнейшем ни расточала улыбки и обаяние – она даже затронула вновь тему умершей певицы, которую любил Гален, – интимное настроение ушло безвозвратно.
С этим ничего нельзя было поделать. Остаток визита прошел в приятных разговорах о том о сем. Она принуждала себя быть занимательной и выяснила, что круг его интересов был весьма широк и что десять лет после своего исключения из Академии он потратил не только на пьянство, наркотики и секс, как казалось со стороны. Ваннис часто объявляла себя знатоком истории, но она с трудом узнавала имена и цитаты, слетавшие у него с языка. Дважды она чувствовала, что он готов затеять спор, но не могла принять вызов из‑за недостатка аргументов. Она вывернулась, посетовав на ранний час и на собственную лень, но мысленно отругала себя за невежество.
По правде говоря, она совсем не скучала, хотя и не получила того, за чем пришла, и визит подошел к концу раньше, чем она намеревалась. И снова не произошло ничего явного, никакого знака или сигнала, на который она могла бы сослаться. Просто она снова ощутила присутствие рифтера – который все это время никуда не уходил, – заметила, какое у Брендона терпеливое, но уставшее лицо, и как‑то сразу поднялась, сказав, что время идет и она опаздывает в другие места.
Брендон тоже встал, хотя мог не вставать (Семион никогда этого не делал), и улыбнулся, но не стал ее удерживать.
Идя обратно по дорожке, она втянула в себя туманный воздух, невидящими глазами глядя на великолепный сад. Ее мысли вернулись на час назад – она повторяла и анализировала, отказываясь признать чувство сожаления, почти потери, таящееся в глубине сознания.
«Люблю, когда мне бросают вызов, – думала она, сворачивая на более укромную тропинку. – Если бы он сдался сразу, удовольствие было бы наполовину меньше. И я многому научилась за этот первый визит – ведь будут и другие!»
И Ваннис перебирала в уме то, что узнала. Он не глуп. Он тоже не выносил Семиона, а вот среднего брата любил. Он хорошо знает историю, знаком с трудами своих предков, любит музыку – к музыке они возвращались то и дело.
Ему было очень важно освободить возлюбленную своего брата – вот только она, Ваннис, так и не знала почему.
И только закончив свой перечень, она взглянула в лицо сожалению и признала, что никогда еще не встречала такого отпора.
Она задержалась на небольшом пригорке. Ветер шевелил ее платье. Обхватив голые руки повыше локтя, она вспомнила, что сказал Брендон о нарбонском тианьги: «Особая смесь цветов и пряностей».
Она пожалела, что не распознала запахи в анклаве, и поняла, что там их вовсе не было, а двери стояли открытыми в сад и на озеро. Что до того, чем душится Брендон, она была недостаточно близко, чтобы это уловить.
Ее пальцы скользнули от локтей к плечам – так она и стояла, обхватив себя руками, прижав подбородок к запястью, перебарывая желание оглянуться и посмотреть, не стоит ли опять на пороге высокая, темноволосая фигура.
Его там нет. 
Признав и это, она быстрыми шагами двинулась дальше.

7

Анарис отложил свой дираж'у и откинулся назад.
– Вы верите в свое пророчество?
Лицо Панарха почти не изменилось – разве что блеск в глазах стал немного иным. Анарис не понимал, что это означает.
– В то, что я сказал твоему отцу? – улыбнулся Геласаар. – Первое, о чем я спросил своих советников, когда воссоединился с ними, – это о том, как закончился наш с ним разговор.
– Разве вы сами не помните?
– Не до конца. Шоковый ошейник подействовал весьма эффективно. – На шее у Панарха до сил пор еще не зажили багровые рубцы. – На твой вопрос я отвечу так: не знаю.
Я ведь, кажется, говорил тебе, что моя мать дважды видела во сне войну перед самым нашествием шиидранских орд? Но как‑то она созналась, что перед моим зачатием ей снилось, будто она родит дочь. – Он весело прищурил глаза. – Вот и толкуй тут.
Анарис снова взял дираж'у, играя с его концами.
– Хотел бы я посмотреть, кто окажется прав.

* * *

Вийя ощутила легкое головокружение, предвещавшее контакт с эйя. Быстро отключив пульт, она склонилась вперед, закрыла глаза и опустила голову на руки.
Волнение эйя обожгло ей нервы, сделав контакт почти болезненным – как связь по слишком громко настроенному босуэллу.
Эйя слышат слуховой камень спящего, но стены вокруг не дают пройти. 
Трофейная гиперрация. Они ни разу не волновались так с тех пор, как Аркад принес Сердце Хроноса.
Слышите ли вы человеческие слова из слухового камня спящего? 
Эйя слышат, как слова текут, но самих слов не слышат. Эйя должны прикоснуться. 
Что слышат эйя, кроме слов? 
Мы слышим страх, мы слышим хаос.  – И тут их пронизал шок, опаливший ее мозг. – Мы слышим глас далекого спящего. 
Где? 
Далеко, далеко, и он движется... 
Уровень их беспокойства возрос – они верещали на самых высоких нотах, которые используются только в моменты сильного стресса или на церемониях.
«Плохой знак», – подумала Вийя, борясь с головной болью, вызванной их речью и мыслями. Чтобы направить их в другую сторону, она сформулировала вопрос:
Слышите ли вы тех, кого называете ульем «Телварны»? 
Мы слышим. Нам радостно узнавать улей «Телварны» среди остальных. Мы слышим одного‑с‑тремя... 
Иварда, благодаря таинственной связи между собой, и келли. Вийя тоже слышала мысли Иварда и знала, что он часто слышит ее мысли, хотя пока не различает их, – кроме тех случаев, когда она связывается с ним сознательно.
Эйя описали сны Иварда так, как их воспринимали, и перебрали остальной экипаж, хотя и не по именам. Они только ее называли Вийя – Та, Что Слышит, но человеческими именами не пользовались, а своих узнавали по описанию.
Мы слышим Непостоянного, который в гневе думает, что оторван от улья... 
Локри, заключенный панархистами в сверхнадежный Первый блок по обвинению в убийстве. Пока только Жаим и Марим были у него – очень недолго.
Мы слышим делающего музыку‑и‑еду, он думает об опасности ухода того, Кто‑Дарит‑Камень‑Огонь... 
Значит, Монтроз обнаружил какой‑то заговор против Брендона Аркада? Вийю это не удивило.
Она поколебалась, чувствуя, что находится на краю пропасти. Но вопрос об умственном состоянии Аркада не грозил опасностью никому, кроме нее, и она спросила:
А тот, Кто‑Дарит‑Камень‑Огонь? 
Тот, Кто‑Дарит‑Камень‑Огонь, думает, как движутся металлические ульи между мирами. 
И где‑то, словно отдаленное эхо, возник шепот мысли, помеченной знакомым накалом эмоций. Она может слышать и его, если сосредоточится.
Вийя оборвала эту связь.
Та, что летает, движется в маленьком металлическом улье... 
Тут эйя, оставив Марим, объявили:
Сюда идет нивийя. 
«Еще один, который слышит». Вийя не успела еще оправиться от последствий пси‑контакта, как прозвенел вестник. Пришел тот, кто уже приходил к эйя по просьбе Элоатри – первый человек, помимо Вийи, наладивший с ними связь. Ей тогда пришлось буквально отрываться от их перевозбужденных мыслей – да и теперь их интерес к нему еще не ослаб. Хорошо, что их сейчас нет здесь. Вийя встала и открыла дверь.
Для нее было шоком снова увидеть должарианца, даже в одеждах одного из панархистских колледжей. Старик, высокий для ее соплеменников, нагнул голову, проходя в дверь. Широкий в плечах и груди, темноволосый и темнокожий, он носил длинную бороду, не скрывавшую ястребиного носа, широких скул и глубоких глазниц, характерный для жителя материка. Его отличало, помимо одежды, до нелепости мягкое выражение морщинистого лица.
– Меня прислала Верховная Фанесса, – сказал он вместо приветствия и продолжил по‑должариански: – Я тоже выходец с Хореи, бежавший от Детей Дола.
Встреча с другим темпатом всегда трудна, но упоминание о Хореи сразу после контакта с эйя сделали ее еще более трудной. Дезриен.  Воспоминания нахлынули на нее, сопровождаемые волной неразгаданных эмоций от эйя. Отчаянным усилием Вийя поборола память, вернув внимание к высокому, терпеливо ожидавшему должарианцу.
Она чувствовала редкую силу его сосредоточения, от которой у нее мурашки бежали по коже. Инстинкт побуждал ее драться или бежать, но она подавила его и заставила себя слушать и рассуждать.
Ее вознаградил четкий личностный образ. Он обладал мощной эмоциональной меткой – Вийя знала, что и у нее такая же, – и ошеломлял своей сложностью. Но Вийя. не обнаружила ни жутковатого вывиха, отличавшего Норио, ручного темпата Хрима, ни навязчивой ласковости, свойственной одному известному владельцу клуба на Рифтхавене, который славился своим пристрастием к чувственным удовольствиям.
Сила этого человека, как бы велика она ни была, ее не настораживала, как не пугала вибрация палубы под ногами перед пространственными скачками.
Ее глаза, прикованные к его лицу, снова начали видеть – и она осознала, что они оба давно уже молчат. Но гость как будто не против был подождать, чтобы дать ей освоиться.
И это было сильнее всяких слов. Она сказала:
– Я Вийя – «Та, Что Слышит» на языке эйя. Товарищи по руднику до побега звали меня Смертельный Глаз. – В отдалении она услышала слабую рябь реакции эйя, которым стало страшно, и это на миг отвлекло ее. Она не любила эмоций, сопровождавших ее детские воспоминания.
Он склонил голову, как равный перед равным.
– Я до собственного побега был Мандериан рахал‑Кхестели, из дома Нойгрианов.
– Нойгрианы... кораблестроители, – вспомнила она.
Он кивнул.
– Я удовлетворялся работой инженера и скрывал свои таланты от материнского пеш мас'хадни, но тут моя сестра решила начать войну за наследство. – Он улыбнулся. – Мой талант спас меня, а познания в области техники позволили купить себе свободу и улететь с планеты. – Он покачал головой. – Эта культура полностью обанкротилась, и таких, как я, больше, чем полагают правители. Знаешь ли ты хоть немного историю Хореи? Не ту подлую ложь, которой нас учили детьми, а правду?
Вийя поколебалась. Историю, не запятнанную ложью Детей Дола, она узнала уже здесь, на Аресе. Но Мандериан спрашивал не только об этом. Дезрианские видения снова нахлынули на нее почти с парализующей ясностью: светящийся астероид, медленно‑медленно спускающийся в восточное море, предвещая гибель острова Хореи от рук континентальных должарианцев. Но об этом никому не расскажешь.
– Кое‑что знаю, – сказала она.
Он снова склонил голову.
– Когда‑нибудь все переменится. – Эти слова звучали пророчески. – Но теперь время торопит, и нам многое предстоит сделать. Ты должна знать, что мне в некотором смысле удалось установить связь с эйя.
И те, следящие за ними издалека, послали мысль:
Он говорит руками с эйя, с единственными среди многих. Мы празднуем новое создание слов. 
– Нивийя, – произнесла женщина.
– Еще один, который слышит. Не означает ли это, что они считают меня чем‑то вроде своего домашнего зверька? Их реакции трудно истолковать. – Он улыбнулся, как бы предоставляя Вийе шанс высказаться на предмет психологии эйя, но она промолчала. – Я изобрел для них язык знаков, чтобы они при необходимости могли общаться и с другими людьми на станции.
Он не спросил, почему Вийя не сделала того же за то время, что провела с ними, и не стал интересоваться, насколько глубок уровень их общения. И она чувствовала, что он не совсем откровенен с ней, как и она с ним. Жаловаться на это не приходилось.
– Я сделаю все, что в моих силах, – сказала она.
– Хорошо. – Он перешел на уни. – Начнем вот с чего...

* * *

Элоатри завершила медитацию, сделала три очистительных вдоха и выдоха, разогнула поджатые ноги с легкостью, приобретенной за несколько десятилетий, и встала.
Ее секретарь Туаан был все еще погружен в медитацию. Напряженная атмосфера, медленно овладевавшая Аресом, сказывалась на всех.
Элоатри решила пройтись по залу, но сначала проверила почту. На одном послании она задержалась особенно долго: Тате Кага приглашал ее на вечер в Сады Аши. Что придумал старый нуллер на этот раз? Выжженный на ее ладони Диграмматон отозвался легким зудом.
Профет, шаман, хитрец из сказки, он совершенно непредсказуем. Тате Кага был давним другом Томико. Увидев Элоатри на торжественном балу в честь прибытия Эренарха, он молча посмотрел на нее, а потом сказал: «Он хорошо выбрал».
Она решила, что пойдет к нему непременно, несмотря на дезориентирующие свойства Садов. Она сообщила о своем согласии, оставила Туаана разбираться с остальной почтой и вышла в сад.
Она постояла там, слушая плеск водопада и мелодичное пение скрытых ветровых флейт, но скоро ее босуэлл возвестил, что кто‑то пришел с визитом.
Элоатри прошла через мощенный плиткой дворик в приемную, где ожидал великан‑гностор Синхровосприятия и Синхропрактики. Он молча поклонился ей.
– Как прошла встреча? – спросила она.
– Нам нужно многое обсудить. – Повинуясь ее жесту, он вышел за ней в сад и заговорил, только когда они опустились на низкую скамью. Легкий ветер нес прохладу водяных струй и стрекотание невидимых насекомых.
– Я попытался установить контакт с эйя, как вы просили.
– И что же?
В его глазах отразилась пережитая боль.
– Простите, нумен. Это почти... ошеломляет. Я всего лишь человек, с которым они делятся... своими концепциями. Это трудно объяснить. Они даже теперь не совеем еще понимают, что каждый из нас – монада.
– Но что они говорили?
– Ничего... и очень много. – Он помолчал, глядя в землю, положив руки на колени, и заговорил опять: – Я понял достаточно, чтобы придумать им некоторые простейшие знаки для общения с людьми, – подробный отчет вы найдете в своей почте.
Элоатри кивнула.
– Но из бурного потока их образов и эмоций я могу ухватить лишь очень немногое. Я испытываю почти страх при мысли, что могло произойти – и происходит – с Вийей за годы общения с ними.
– Вы думаете, ей грозит опасность?
– Возможно. У этой женщины с инопланетянами установился настоящий Прямой Контакт, звено между двумя ноосферами. Их связь – это классический пример встречи архетипов, которая рассматривалась на объединенной конференции колледжей Ксенологии и Архетипа и Ритуала. – Мандериан, видимо, уловил, что Элоатри не совсем понятна его терминология. – Я слышал, как вы говорили о «дверных петлях Времени». Это в принципе то же самое. Психическая энергия обеих рас сливается, и у меня создалось впечатление, что к этому, кроме них, как‑то причастны келли и рыжеволосый атавистический субъект.
У Элоатри создалось такое же впечатление, когда врачебная троица келли удаляла геном своего Архона из организма Иварда.
– И еще, – сказал Мандериан, – у них постоянно повторяется один и тот же образ: маленькая серебряная сфера, наделенная, видимо, большой мощью.
Это Элоатри не удивило, но следующие слова гностора ошеломили ее:
– Эйя, кажется, думают, что эта вещь или, скорее, один из ее компонентов, находится здесь, на Аресе. Они пытаются это отыскать.
У Элоатри внезапно пересохло во рту.
– Значит, им известно о трофейной рации.
– Вероятно. Не знаю только, зачем она им нужна.
Элоатри перевела дыхание. Сновидение велело ей следовать за этими людьми, и на своем пути она все глубже погружается в политику Ареса и в войну, которую он ведет. Надо будет сказать Найбергу и Омилову.
Но пока что она должна подумать о своем. На весах Телоса судьба одного разумного существа весит не меньше, чем судьба целого общества.
– Вы встречались и с Вийей. Как это прошло?
– Неплохо. Она нам не доверяет, но настоящих причин для недоверия у нее нет. Готова помочь мне в языке жестов, который мы разработали для эйя.
– Вы научили ее, как экранировать побочные эффекты контактов с ними?
– Возможно, со временем. Хорошо бы ее протестировать. Надо попробовать. На данный момент могу сказать вот что: для темпата она очень сильна, сильнее, чем когда‑либо был я. Ее талант фактически граничит с телепатией.
– Значит...
Мандериан кивнул.
– Ей, в отличие от меня, видимо, не обязательно быть рядом с эйя, чтобы контактировать с ними.
Это звучало как предостережение. Элоатри наскоро разобралась в том, что услышала, и спросила с удивлением:
– Но тогда она тоже должна знать о рации?
Мандериан кивнул.
– Вот как. – Элоатри заново пережила видение, показавшее ей Вийю и остальных, и потерла ожог на ладони. – Не говорите пока никому об этом. Я сама этим займусь. А вы попробуйте завоевать ее доверие – и научить ее всему, чему сможете.
Мандериан воспринял это как окончание беседы, и удалился.
Элоатри посидела еще немного, думая, как ей быть. Сначала нужно повидать Омилова. Она, хотя и предоставила ему жилье в Обители, видела его мало – проект «Юпитер» требовал все больше времени и сил. Знает ли он, что тоже представляет собой своего рода дверную петлю, жизненно важную в судьбе Брендона лит‑Аркада? Официальный визит послужит хорошим поводом, чтобы выяснить, много ли ему об этом известно.
Приняв решение, она встала и пошла к остановке транстуба.

* * *

В Зале Ситуаций царила полная тишина.
Коммандер Седри Тетрис сцепила руки за спиной, стараясь не касаться стены потными ладонями. Справа и слева от нее затаили дыхание капитан и другой коммандер. Напряжение чувствовалось почти осязаемо.
Перед ними возникло голографическое изображение Изумрудного Тронного Зала на Артелионе, знакомое почти каждому гражданину Панархии. Но вместо маленького энергичного Панарха на огромном, похожем на дерево троне сидел высокий, могучего сложения человеке угрюмым, тяжелым лицом, всем своим существом излучавший торжество.
Оператор перевел объектив своей айны с трона на длинный проход, ведущий к двойным дверям зала. Ухмыляющийся бори вел по нему человека, и скоро все узнали Панарха – в тюремной одежде и шоковом ошейнике.
У Седри, пятьдесят лет из своих шестидесяти активно работавшей на революцию, дернулись руки. Так бы и сорвала улыбочку с довольной, сияющей рожи этого бори.
– На колени, – приказал бори Панарху, и тот покорно преклонил колени слева от трона.
«Эсабиан передает это неспроста, – сказал Найберг, когда они только настроились на эту волну. – Нельзя быть уверенным, что все произошло именно так, как тут показано».
Бори тем временем обратился с речью к длинному ряду членов Малого Совета и других плененных панархистов. Седри думала, что будет торжествовать при виде их унижения, но ничего такого не почувствовала. Она все еще сердилась на то, что грядущая революция, призванная избавить планеты Центральных Тетрад от правления развращенных аристократов и передать власть в руки народа, грядущая революция, которую так тщательно вынашивала их группа, оказалась пустышкой, и вся их самоотверженная деятельность закончилась должарианским переворотом.
Пока бори призывал панархистов присягнуть на верность новому господину, Седри украдкой смотрела на лица молчаливых зрителей в Зале Ситуаций.
Впереди всех стоял новый Эренарх, ославленный тупицей и трусом. Как он себя поведет – притворится негодующим, втайне радуясь тому, что он не там, с остальными? Или спрячется за маской проклятой дулуской вежливости, за которой мерзости и гнили ничуть не меньше, чем у должарианца, сидящего на троне?
Кто‑то приглушенно вздохнул, и внимание Седри вернулось к экрану.
– Приведите сначала этих тварей, – сказал Эсабиан, и солдаты в черном вытолкнули вперед троицу келли.
Седри впервые услышала голос врага, но ее мимолетный интерес сменился шоком, когда Эсабиан поднял вверх шар, в котором что‑то трепыхалось.
– Это все, что осталось от вашего Архона, – сказал Эсабиан, и бросил шар на пол, а тарканцы изрубили неподвижных келли зазубренными мечами.
Зрители вокруг Седри содрогнулись от скорби, негодования и тайного страха.
Вся ее ячейка погибла после нападения Должара. Она одна занимала достаточно высокое положение, чтобы вырваться на свободу, и всю свою энергию обратила теперь на борьбу с захватчиками.
По ночам она работала с компьютером, уничтожая все следы своих планов, старых и новых, и всякое упоминание о товарищах, хотя и погибших. Как умело их всех использовали... но нет, не в этом дело. Новые жуткие картины отвлекли ее.
Восемь или десять мужчин и женщин пали под мечами должарианцев, залив пол темной густеющей кровью.
«Слишком легко Должар отыскал нас всех – вот в чем дело. Неужели и наше правительство тоже знало о нас?»
Она боролась с вторжением, не думая о себе, и понадобился долгий период времени, чтобы она осознала, как изменилось ее положение: она получила офицерское звание, две награды за храбрость и завоевала уважение окружающих, что казалось ей невозможным во времена ее чиновничества на Шелани.
В те первые хмельные недели после ее спасения можно было подумать, что революция все‑таки произошла: нижнесторонние и высокожители, Дулу и Поллои – все чувствовали небывалую свободу и великие перемены. Одержав победу над Должаром, они образуют новое правительство. А без железного контроля Семиона в него сможет войти любой.
Так по крайней мере казалось.
Седри снова пережила шок. Десятого Дулу она узнала – то был старый Зах Стефапнас, демарх общины высокожителей, в которой она выросла. Седри не удивилась, когда он, дрожа, распластался перед должарским злодеем. Не своим голосом демарх произнес:
– Присягаю тебе на верность, господин мой Эсабиан...
Седри поморщилась, стараясь не слушать. Интересно, знает ли его подлая сестра Шарите‑Пью, которая сейчас, возможно, танцует или пьет в павильоне со своими проклятыми Дулу, какая участь постигла ее брата? Седри очень хотелось бы, чтобы та это увидела.
Остальные панархисты последовали примеру трусливого демарха. Седри знала, что некоторые из них притворяются, чтобы потом вредить своим новым хозяевам. Она наблюдала за ними рассеянно: собственные страхи тревожили ее, как открытая рана.
Ее интерес усилился, когда речь дошла до остатков Малого Совета, умудренных годами и опытом. Самым высоким среди них был Падраик Карр, верховный адмирал Флота. Желчь подступила к горлу Седри при виде того, как он движется. Что они с ним сделали? То, что никаких следов на нем не было видно, еще ухудшало дело.
Эсабиан презрительно отмахнулся от них и стал произносить какие‑то пышные фразы. Седри вспомнился шепот из мрака, напугавший ее как‑то ночью после смены:
«Седри Тетрис из ячейки Семи Глаз. Вашим паролем было: “Когда сломается сук”, не так ли?»
Ее потные ладони похолодели, но воспоминание о высоком золотоглазом человеке заслонил Панарх, поставленный перед Эсабианом.
– Похоже, ни твои молитвы, ни твой выбор не помогли тебе, – холодно произнес Эсабиан, указав на мертвых и на живых, которых уводили прочь солдаты. – Да и оставшиеся тебе верными подданные тоже.
– А что ты будешь делать, когда появится мой Флот? – Голос Панарха звучал слабо в огромном зале – хорошо слышно было только Эсабиана на его возвышении.
– Твоя забота обо мне, право же, трогательна. Аркад, но вот твое представление о моих возможностях ошибочно. – И Эсабиан начал хвастаться своим урианским оружием перед недоверчивым Панархом.
Это все уже устарело – зачем же Эсабиан это передает? «Трудновато ему, должно быть, держать в руках своих рифтеров», – подумала Седри.
И мысли ее тут же вернулись к собственной проблеме: бывший Архон Тимбервелла как‑то узнал о ее прошлом и теперь угрожает ее разоблачить.
«Я восхищаюсь вами, – с юмористическими нотками шептал вкрадчивый голос. – Вы ловко воспользовались этой заварухой. Для вас найдется место в новом правительстве – только нужно быть благоразумной и знать, когда следует бороться, а когда подчиняться тем, у кого больше опыта...»
В ней вспыхнул гнев. Дулу не лгал – сила действительно на его стороне. Не так уж важно, где она ошиблась, заметая следы. Он знает – и она либо даст ему то, что он хочет, либо умрет. Она должна принять решение здесь и сейчас.
«Я хочу знать, что прячет Найберг», – сказал он.
Она сжала руки еще сильнее. Ее босуэлл продолжал записывать. Еще не поздно выключить его.
Но если она проявит благородство и умрет, он найдет себе более покорное орудие – того, кто никогда не станет работать против него.
– Ну что, Аркад, хочешь узнать свою дальнейшую судьбу? – хвастливо произнес бори.
Седри обратила взгляд на нового Эренарха, тихо стоящего перед голограммой. О его собственном чудесном спасении ходили темные слухи. Верны ли они? Его поведение здесь озадачивало: он до сих пор не признал своего отца мертвым и не приступил к созыву нового правительства. Может быть, он ждал чего‑то в этом роде?
Сейчас его эмоции были ясны каждому. Бледный, страдающий, с потемневшими от гнева глазами, он смотрел, как бори принес два контейнера и поставил их на пол.
– Я не сомневаюсь, большую часть прошедших двадцати лет ты провел, выдумывая что‑нибудь особо кровавое, и ничто не остановит тебя... – все тем же слабым голосом промолвил Панарх.
Эсабиан улыбнулся.
– Мне нет нужды марать руки, убивая тебя, – узники Геенны сами сделают это за меня.
По кольцу офицеров пробежал ропот. Пальцы Эренарха сжались в кулаки и снова разогнулись.
Бори опять изрек что‑то хвастливое, должарианец ему ответил. Седри, перед которой разверзлась собственная пропасть, отбросила все мысли и только смотрела.
Бори осветил контейнеры, и все увидели лежащие в них головы наследников престола. Эсабиан начал говорить что‑то, но Седри пропустила это мимо ушей. Теперь это всего лишь ритуал: торжествующий победитель проводит в цепях своего царственного пленника, чтобы внушить покорность новым подданным.
Но ее поразило в самое сердце горе на лице Панарха, которое отразил, как в зеркале, его стоящий здесь сын. Однако Панарх, сделав усилие, снова напустил на себя проклятую дулускую невозмутимость, у Эренарха же заблестели глаза, и он сердито смахнул с них слезы.
– Уж не изменил ли тебе твой хваленый ум? – насмехался Эсабиан. – Ты, который потерял империю, флот, наследников! Ты, которому так и не удалось проникнуть в тайны Ура! Я сумел, и теперь я управляю урианскими энергиями так же легко, как эта штука управляет тобой. – Тут бори активизировал шоковый ошейник. Панарх, корчась, упал на колени и скоро распростерся у ног победителя.
Голограмма померкла, и ее сменила другая: планета Минерва, охваченная огнем.
Найберг сделал знак, и трансляция прекратилась.
– Благодарю вас, – сказал Эренарх и вышел в сопровождении своего телохранителя.
После недолгой тишины зал наполнился голосами: гневными, взволнованными, клянущимися отомстить.
Седри выключила босуэлл и поправила рукав, прежде чем опустить руки.
«Ты получишь свой секрет, Тау Шривашти, – угрюмо подумала она. Горе Панарха и его единственного оставшегося в живых сына до сих пор стояло у нее перед глазами. – Быть может, у тебя достанет сил, чтобы победить это чудовище. И тогда... тогда...»
Образы удрученных Аркадов продолжали плавать перед ней в коридоре, когда она последовала за другими офицерами к выходу. Убежденная, что в них заключается ее смертный приговор, она испытала странное облегчение. Кто‑нибудь да отдаст ее в руки правосудия – либо Тимбервелл, либо она сама.
Но сначала она позаботится, чтобы правосудие восторжествовало для тех, кто умер раньше нее.

* * *

ПЕРВОСТЕПЕННАЯ ВАЖНОСТЬ, БУДУЩЕЕ НЕЯСНО, УРОВЕНЬ ОПАСНОСТИ ДВА, ПОДЧИНЕНИЕ... 

Тенноглифы погасли, и Осри выругался про себя, когда непрочная паутина понимания, которую он так старательно плел, исчезла вместе с ними. Не надо было заходить за пределы преподаваемых в Академии основ тактической семиотики – с введением новой нонрелятивистской символики он чувствовал себя чуть ли не идиотом. Счастье еще, что его, как связного между Флотом и отцовским проектом «Юпитер», не заставят переводить эту муру в реальное время.
Он покосился на девушку в звании младшего лейтенанта рядом с собой. Смуглая, с грубоватым лицом, она спокойно смотрела, как капитан Нг снова всходит на кафедру. Для нее, как видно, глифы не проблема. Ничего удивительного: это она, Нефалани нир‑Варригаль, придумала их как тему своего диплома в Академии задолго до того, как агрессия Должара вынудила Флот взять их на вооружение.
Нг обратилась к аудитории:
– На сегодня все. Тренажеры для вас настроены. Вы должны есть, спать и дышать вместе с этими новыми глифами, чтобы овладеть ими за тот краткий срок, который оставит нам Должар. Все свободны, – с улыбкой добавила она.
Осри хотел уйти, но Нг, к его удивлению, подошла к нему вместе с очень высоким и худым лейтенантом‑коммандером. На его именной табличке значилось «Нилотис», а худоба, темная кожа, золотисто‑рыжие волосы и зеленые глаза выдавали члена одного из бомасов  Ниангатанки.
– Лейтенант Омилов, – спросила Нг, – что вы думаете по поводу гиперглифов лейтенанта Варригаль?
Под влиянием импульса он решил отвечать честно:
– У меня от них голова разламывается, сэр. Я навигатор, а не тактик – хорошо еще, что не приходится иметь с ними дела в реальном времени.
Нг улыбнулась – значит, он ответил правильно. И опять удивила его:
– Хотите пообедать с нами? Кажется, у вас есть еще пара часов перед следующим занятием.
Из ее фразы было не совсем ясно, о чем речь. Роль студента он играл только на семинаре по тенноглифам, прочие занятия вел сам. Его следующий урок посвящен навигации пространственного скачка – это он может читать с закрытыми глазами.
– Верно, есть.
Нг повела их в столовую, представляя Омилова всем, кого встречала, и болтая о пустяках. Ее, как комету, сопровождал хвост младших офицеров. Двигалась она, как танцовщица; Осри вдруг вспомнилась молодая женщина, которая соблазнила его после того, как они отбили поселение Бабули Чанг от налетчиков, но он быстро подавил это воспоминание. Это как‑никак Марго О'Рейли Нг, герой Ахеронта и Артелиона, Поллои, ставшая капитаном лишь благодаря своим способностям, – ну, правда, не без поддержки Нессельринов.
А Нессельрин – кузен Зигеля. Быть может, это приглашение имеет политическую окраску. Осри почувствовал отвращение. Глупый вопрос – на Аресе все имеет политическую окраску. Хорошо еще, что тут дело явно в отце. Осри внутренне поморщился, представив, как его мать напирает на капитана Нг, требуя для сына привилегий «ради Семьи».
У двери в столовую Нг вдруг замедлила шаг, и Осри чуть не налетел на нее. В их спутниках, особенно в Нилотисе и Варриталь, чувствовалось радостное возбуждение. Стены в столовой были голографические и представляли головокружительную картину космоса с изрытым кратерами астероидом на первом плане. Рядом подбитый крейсер с эмблемой Солнца и Феникса пускал серию снарядов в пятнышки, сверкающие среди звезд. Мимо астероида шел фрегат с пламенем, бьющим из радиантов, и облаком светящегося газа, выходящим из пробоины в носу.
– Ахеронт, – шепнула Осри Варригаль. – «Фламмарион» против «Крови Дола».
«Значит, фрегат – это “Тирен”, – сообразил Осри, – а ведет его молодой мичман Марго Нг, единственный офицер, оставшийся в живых на мостике после того, как корабль задел луч раптора с должарского флагмана». Она обстреливала вражеский крейсер, уворачиваясь от его снарядов и уповая на то, что он не сразу настроит свои рапторы.
Ее надежда оправдалась: она получила повышение и Карелианскую звезду – впервые ею наградили столь молодого офицера.
Нг со смехом повернулась к Нилотису и Варригаль:
– Вот, значит, что вы замышляли.
– Героическая О'Рейли, – отозвался Нилотис, подводя их к столику. – Бич Должара.
Улыбка Нг утратила свою веселость.
– Во второй раз все оказалось не так просто.
Нилотис и Варригаль проявили свое дулуское происхождение тем, что ничего не выразили открыто, но Осри по застывшей улыбке одной и напрягшимся плечам другого догадался: они сознают, что вторглись в область недозволенного.
Нг никогда не снимает формы.  Интерес Осри к капитану возрос: это было ему близко.
Нг тронула Нилотиса за руку.
– Простите меня, Мдейно. Вы ведь не обязаны делить со мной мои призраки. И вы тоже, Нефалани. Садитесь, пожалуйста.
То, что она назвала их по именам, разрядило обстановку, и беседа приняла весьма непринужденный характер – если не личный, то неформальный. Нг, посадив своих знакомых по обе стороны от себя, пригласила Осри сесть напротив. Прочие офицеры тоже разместились, не отрывая глаз от Нг. Осри заметил, что за другими столиками тоже на них смотрят.
– Головоломный был рейд, – сказала Нг, кивнув на голограмму. – Вы, наверное, немало потрудились, восстанавливая его картину. Я уж точно не видела бой в таком ракурсе. – Тут она посмотрела на Осри: – Но, насколько я слышала, даже это было не столь головоломным, как ваш побег с Шарванна. Вы ушли от рифтерского эсминца и сожгли обшивку, чтобы посадить корабль при недостаточно стабильной траектории?
Осри подождал, пока стюард примет заказ.
– Я к этому почти не имею отношения. Корабль вел Эренарх. – Говоря это, Осри сознавал, что ему чего‑то недостает, и понял, что гнева. Он уже больше не злился, вспоминая о тех ужасах, что пережил всего несколько недель назад (правда, теперь эти недели казались десятилетиями). Он собрал разбежавшиеся мысли, чувствуя возросший интерес слушателей. Все прочие разговоры прекратились. – Медицинская система моего скафандра вырубила меня чуть ли не на половину полета. Возможно, это и к лучшему – не знаю, хватило бы санитарного контейнера, когда мы вышли из последнего скачка у самого радиуса газового гиганта.
Слушатели прыснули со смеху и засыпали Осри вопросами. Очень скоро он рассказал всю историю побега с Шарванна – и не только ее. Вопросы, носившие сначала общий характер, со временем стали все больше касаться роли Эренарха.
Осри убедился, что из‑за своей былой преданности Семиону никогда не сознавал всей важности Лусорского дела и влияния, которое оно оказало на Флот.
Но скоро вопросы типа «А вы видели...» сменились другими: «А вы слышали?» Разговор от деятельности Брендона после его исключения из Академии перешел к настоящему.
«Они хотят знать, что делал Брендон до того, как спас моего отца, – что случилось на Энкаинации». Этот вопрос преследовал и Осри в начале их приключений. Но теперь он, хотя по‑прежнему не имел никакого понятия о том, что случилось, вовсе не был уверен, что хочет это знать. Правда только усугубила бы хаос.
Офицеры почувствовали, видимо, его сдержанность, чтобы не сказать, уклончивость, и стали возвращаться к своим столам, разговаривая между собой. Нг все это время молчала, переводя прищуренные глаза с Осри на своих офицеров.
«Так вот зачем она меня пригласила?»
Вряд ли, конечно, у Нг на уме была только эта цель. Хоть она капитан и Поллои по рождению, она не поднялась бы так высоко, не превзойдя в гибкости ума большинство Дулу. Осри чувствовал, что она извлекла не меньше информации из реакции и вопросов молодых офицеров, чем из его рассказа, но дело было не только в этом. Он это понимал, хотя и не мог сказать, в чем же, собственно, еще.

8

– Ваш сын спас из Дворца пленника, – сказал Анарис. – Прерогат.
Геласаар поднял брови:
– Отцовский пеш мас'хадни получил коды от одной женщины из вашего совета.
В глазах Панарха мелькнуло страдание.
– Не пойму я смысла этого вашего института, – продолжал Анарис. – Неужели вы и правда наделили их неограниченной властью?
– Да – их ограничивала только принесенная ими клятва и нравственное чувство.
– Не могу в это поверить.
Геласаар слабо улыбнулся.
– Ты полагаешь, что бори, которые вам служат, всегда говорят правду?
– Разумеется, нет.
– Не более чем все те слои бюрократии, которые управляют Тысячей Солнц. Иначе нельзя – и, стало быть, я не мог положиться на то, что мои подчиненные будут говорить мне правду. Отсюда прерогаты, мои суррогаты.
– Но чтобы никаких ограничений?
– Я не сказал, что ограничений не было, – просто я их не устанавливал. Прерогат не может действовать в вакууме. Точкой, на которую опирается рычаг его власти, должно послужить какое‑то вопиющее зло, требующее исправления. И у каждого из них есть только один шанс.
– Кто имеет власть, тот и действует, – пожал плечами Анарис.
– Их власть в том и заключается, чтобы выбрать, когда и где нужно действовать. Самый мощный удар, если он не имеет цели, поразит лишь пустоту.

* * *

Во время обеда Нефалани Варригаль с растущим изумлением наблюдала, как все ее предположения относительно того, что произошло десять лет назад, рушатся от неуверенных слов лейтенанта Омилова.
Процесс начался, когда Эренарх показал на совещании два дня назад, как мастерски он владеет тенноглифами. Тогда она вознегодовала от того, что такой талант достался младшему Аркаду. Теперь, вслушиваясь в лаконичный рассказ Омилова, она предполагала, что лейтенант раньше чувствовал то же самое. Но еще яснее проглядывало его невольное восхищение человеком, которого изображали гулякой, пьяницей и сексуальным атлетом без тени ответственности. Разве подобный тип мог бы вести корабль с таким мастерством? Не просто с мастерством – с блеском.
Беспокоила, конечно, его связь с Лусорским делом десятилетней давности. Если верить Омилову, Эренарх Семион хладнокровно уничтожил семью Л'Ранджа лишь для того, чтобы сохранить власть над младшим братом. Спрашивается: если Брендон вправду был таким дураком и повесой, зачем было Семиону задавать себе столько труда?
Когда стюард убрал со стола, Нефалани взглянула на Мдейно бан‑Нилотиса. По вопросам, которые он задавал, она поняла, что он разделяет ее точку зрения. Кроме того, он знал Эренарха по Академии.
– Что Л'Ранджи? – переспросил младший лейтенант Уль‑Дерак.
– Пролет Л'Ранджи. Говорят, что Маркхем и Вийя, – Варригаль расслышала легкое напряжение в том, как он произнес имя капитана‑должарианки, – придумали это несколько лет назад.
– Значит, они использовали корабельные поля Теслы и шли вдоль самого кабеля С‑лифта до старта на орбиту, чтобы должарианцы не могли вас обстрелять?
– Верно. Только они все равно в нас стреляли – точнее, пытались.
Нг кивнула.
– Когда мы подошли к Артелиону, Узла уже не было. Мы в толк не могли взять, что с ним случилось.
– Да. «Кулак» пустил в ход свои рапторы. Мы как раз в тот момент совершили скачок, но Узел, когда раптор повредил пусковой кабель Хомана, должен был слететь с орбиты и одновременно развалиться на куски.
– И все это ради того, чтобы сбить один корабль? – спросил Нилотис.
– Трудно сказать, – пожал плечами Осри. – До того момента казалось, что мы их не особенно волнуем.
– Не верится, что даже должарианцы способны взорвать Артелионский Узел ради одного корабля, – покачал головой Уль‑Дерак.
– Значит, вам следует изучить своих врагов получше, – заметила Нг. – Понятие мести – это ключ к должарианскому менталитету. Всю эту войну они затеяли ради мести. – Она посмотрела на голографические стены. – Но никто из нас не видел этой неизбежности, пока не стало слишком поздно.
Варригаль заметила напряжение на лице Омилова и вспомнила, что рифтеры с того корабля, помимо всего прочего, спасли на Артелионе его отца, которого должарианцы пытали.
– Прошу извинить, но меня ждут дела, – сказала Нг. – Лейтенант, мне нужно переговорить с вашим отцом. Быть может, вы проводите меня в проектную лабораторию и представите?
Когда они ушли, Варригаль спросила Нилотиса:
– Ну, что скажешь? Это дело не касается Флота – иначе ее не понадобилось бы представлять.
– Кто знает, – пожал плечами он, а после добавил, стрельнув глазами по сторонам: – Но я слышал, что некоторые штатские Дулу крейсерского класса намертво прилипли к ее радиантам.
– Битва при Артелионе, – сказала лейтенант Танг. – Может, они и штатские, но ведь не дураки же. Они хотят знать, за что мы дрались.
– Официально эта битва велась за спасение Панарха, – заметил Нилотис. – Почти все они достаточно плохо разбираются в стратегии, чтобы это проглотить.
– Или делают вид, – рассудительно вставила Варригаль. – Несколько высокопоставленных Дулу пустили в ход все свое влияние, чтобы попасть на совещание, проводимое Найбергом. Это им не удалось, но, судя по намекам Нг, кое‑кто из них с тех пор лезет вон из кожи, желая выяснить, что же скрывает Флот. Впрочем, это не тема для открытого обсуждения. Некоторые из них были сторонниками покойного Эренарха? – Варригаль посмотрела на Танг. Та то и дело затрагивала темы, на которые до последнего времени говорилось только шепотом, между близкими друзьями.
– Сферы влияния, я полагаю, – кивнул Нилотис. – Все нижнесторонние были за него – присутствующих я, естественно, исключаю.
Никто не поддержал разговора: трения между нижнесторонними и высокожителями были непременной величиной панархистской политики, но Варригаль чувствовала уверенность, что за их столом все, даже нижнесторонние, понимают, что Семион использовал эти трения самым беззастенчивым образом. Однако никто не отважился высказаться по этому поводу.
– Лусор воспитал своего сына высокожителем, – заметила Танг.
– Высокая политика, ничего не скажешь, – согласился Нилотис. Его каламбур встретили стонами. – Но, кажется, все это теперь, хвала Телосу, осталось позади. Не следовало бы этого говорить, но после смерти Семиона политика перестала быть столь грязным делом и должности будут распределяться более справедливо.
Остальные согласно закивали, кроме Варригаль, которая заявила:
– Нет.
Все другие посмотрели на нее, пораженные ее тоном. Здесь она пользовалась почетом – среди всех этих Дулу ее Семья была самой древней. Это имело вес даже на Флоте, особенно в неуставной ситуации, как теперь.
– Нет, – повторила она почти с пророческой уверенностью. – Совсем наоборот. Я говорю не о назначениях, – поспешно добавила она, видя их лица. – Тут я согласна с Нилотисом – по крайней мере, надеюсь, что это правда. Но что касается политики, тут все пойдет еще хуже. Эта станция – все, что осталось от Панархии, единственное место для приложения интриг и расчета, правивших Тысячей Солнц тысячу лет. Все втиснуто в несколько сотен кубических километров. – Ей снова вспомнился голубоглазый Эренарх за своим пультом на совещании. – И сфокусировано на последнем Аркаде.
– Но его отец жив, – возразила Танг.
– Жив, но в плену, – ответил Нилотис. – И его сын – такой же пленник. Мы, Дулу, еще немилосерднее должарианцев, когда дело касается высокой политики. Спросите об этом Л'Ранджей. – Он встал. – На этом, генц, позвольте с вами проститься.

* * *

Капсула остановилась, люк транстуба зашипел, открываясь, и Элоатри очутилась в другом мире. Она ни разу не бывала в Колпаке после своего прибытия на Арес – и теперь порадовалась этому.
Однако, идя по коридорам из металла и дипласта с их прохладным, слегка ароматизированным воздухом, она напомнила себе, что ее отец, служивший на Флоте, чувствовал бы себя здесь как дома. Она и сама начинала замечать изящество, характерное для дулуского дизайна даже в столь утилитарных помещениях. Трубы и кабели плавно, почти органически переходили в струящийся орнамент. Это как‑то успокаивало, наводя на мысль о том, что здесь человеческий разум тоже творит прекрасное, ни в чем не уступающее красоте монастырских садов в Нью‑Гластонбери, на Дезриене.
По мере того как она приближалась к лаборатории проекта «Юпитер», в коридорах становилось все более людно. Несколько раз она проходила через посты безопасности, где вспышка сканирования сетчатки и пробирающая до костей щекотка просвечивания подчеркивали значение трофейной рации.
Встречные, большей частью во флотской форме, смотрели на нее с любопытством. Она оглядела свою черную сутану, по‑старинному застегнутую на пуговицы от шеи до пят. Люди, наверное, думают, сколько же времени надо расстегивать их и застегивать. Она улыбнулась, вспомнив, как сама осваивала это облачение после своего внезапного водворения в Нью‑Гластолберийском соборе. Туаан покатился со смеху, узнав, что она прилежно расстегнула все пуговицы. Ей не пришло в голову расстегнуть только несколько верхних и надеть сутану через голову.
Но Элоатри тут же забыла об этом при виде двух десантников в боевой броне, стоящих по обе стороны люка, ведущего в проектные помещения. После очередного сканирования один из них отпер люк, а другой вручил ей прибор, указывающий дорогу, и жестом пригласил войти.
Зеленый луч привел ее к люку без надписей. Она включила вестник, и вскоре голос гностора Омилова ответил с некоторым раздражением:
– Одну минуту.
Однако люк открылся немедленно, и Элоатри оказалась в межзвездном пространстве.
Это ошеломило ее до глубины души. Какое‑то время она не могла дышать, и животная, глубоко запрятанная часть ее существа корчилась и вопила в ужасе. Здесь не было ни пола, ни стен – только космос. Звезды медленно вращались вокруг, и на одной из туманностей виднелась человеческая фигура.
Человек поднял руку и рассыпал пригоршню звезд, тут же занявших свое место в созданной им вселенной.
Да будут светила на тверди небесной... 
Элоатри пронизал благоговейный трепет, и она на мгновение забыла, где находится. Человек тем временем взял с неба красную звезду – она ярко вспыхнула и потухла.
– Ах ты! – с досадой воскликнул он и произнес куда‑то во мрак: – Нет, все еще не то. Дайте‑ка свет.
Элоатри не сдержала смеха, и он резко обернулся.
– В чем дело?
– Извините, гностор, – запинаясь, выговорила она, – но Творец из вас неважный. – В помещении зажегся свет, и звезды померкли.
Он посмотрел на нее, смущенно моргая, и улыбнулся.
– Я, кажется, понял. Семь дней Творения входят в вашу религию. Так будет свет или нет? – весело крикнул он.
Вверху, из промежутка между звездами, высунулась женская голова.
– Еще несколько минут, гностор. Все проекторы вырубились. Сейчас перепрограммируем.
– Спасибо, мичман. Небольшой перерыв мне не повредит. – И Омилов пояснил Элоатри: – Нам надо проверять столько информации, чтобы найти Пожиратель Солнц или хотя бы напасть на его след, что необходима такая вот прямая манипуляция звездной топографией.
– Я уверена, что это лучше кипы распечаток или сплошных мигающих экранов. И гораздо интереснее, – не удержавшись, добавила Элоатри.
– Пожалуй, – с легким смущением согласился Омилов. – Но я удивлен, видя вас здесь. Надеюсь, вас держат в курсе событий?
Он говорил так, словно оправдывался, и она решила прощупать почву.
– Да, я в курсе. А вот вас в последние дни почти не вижу. Между тем важные события происходят не только здесь.
Дулуская маска опустилась на его лицо, и Элоатри чуть не улыбнулась.
«Неужели ты так глуп, Себастьян Омилов? Или ты забыл, что такое Дезриен?»
Видимо, да, если он думает, что ей не под силу разгадать то, что скрыто под вежливым обличьем аристократа.
– Проект отнимает большую часть моего времени, – ответил он. – А от политики я отошел десять лет назад.
– В то же самое время, когда нынешнего Эренарха насильно свели с одного пути и направили на другой?
Омилов смотрел угрюмо. Если он сейчас скажет что‑нибудь о Брендоне, она сможет подвести разговор к тайне, окружающей бегство Брендона от страшного оружия, о котором говорил Томико, – тайне, которая поставила ее, Элоатри, в это чудовищно сложное положение.
– Благодаря десяти годам уединения я мало осведомлен о чем‑либо, кроме ксеноархеологии, – как бы извиняясь, сказал Омилов.
Виновный бежит и тогда, когда нет погони.  Он прекрасно понимает, куда она клонит, и по какой‑то причине не хочет ей помогать.
– Тогда понятно, почему вы столько времени проводите здесь, – мирно молвила она. – Это, вероятно, единственное на Аресе место, свободное от политики. – И сказала, не дав ему ответить, – на данный момент она узнала все, что хотела знать, и незачем было еще больше настраивать гностора против себя: – Я не хочу отвлекать вас от ваших исследований – я ведь понимаю, как они много значат для войны. Но у меня есть сведения, которые могут быть вам полезны. Я только что узнала, что Вийя и эйя знают о гиперрации.
– Разумеется, они знают, – фыркнул Омилов. – Разве в обзорах об этом не говорится? Они, конечно же, узнали об этом на Рифтхавене. Нам это известно из записей их бесед.
Элоатри указала на стену, теперь проступившую сквозь топкую голографическую дымку звезд.
– Я имею в виду эту гиперрацию. Эйя чувствуют, что она здесь, на Аресе. И пытаются пробраться к ней. Есть даже вероятность, что через нее они по‑прежнему связаны с Сердцем Хроноса.
Омилов вытаращил газа и засыпал ее вопросами. Откуда она это знает? Могут ли эйя показать, в каком направлении находится Сердце Хроноса? Как так – «не знаю»? А кто знает?
Элоатри стала рассказывать ему о Мандериане, гносторе‑должарианце, но тут вестник снова прозвонил, и люк с шипением открылся.
Элоатри сразу узнала сына Омилова, Осри, и ее поразило отсутствие в нем злости, которая раньше казалась неотъемлемой чертой его характера. Женщина рядом с ним, в форме капитана Флота, тоже оказалась ей знакома. Марго Нг, герой Артелиона.
– Я сознаю, что явился без приглашения, отец. Я не вовремя?
Элоатри опередила ответ Омилова:
– Больше мне нечего вам сказать. Вы должны поговорить с Мандерианом. Я устрою вам встречу в Обители.
– Очень хорошо, но я прошу вас остаться. У меня есть еще несколько вопросов, на которые вы, возможно, сумеете ответить. Как раз наоборот, Осри, – сказал Омилов сыну. – Проекция все равно отключена – ты не мог выбрать лучшего времени.
– Отец, это капитан Нг. Помнишь, я говорил тебе о семинаре по тенноглифам, который она организовала, – я посещаю эти занятия, чтобы помочь тебе с информацией, получаемой по гиперсвязи.
Нг вышла вперед, заинтриговав Элоатри. Капитан Флота, а движется с грацией танцовщицы. Что у этой женщины в прошлом?
– Гностор Омилов, Евгений бан‑Зигель просил меня передать вам привет, если представится случай, – поэтому я уговорила вашего сына познакомить нас.
Элоатри наблюдала за сложным ритуалом представления. Он сопровождался обоюдными вопросами о третьих лицах, создавая сеть общих знакомых между Нг и Омиловым.
Она Поллои, но эти игры умеет вести не хуже любого дулу. 
Затем гностор представил и ее, втянув тем самым в ритуал, и Элоатри оказалась в фокусе теплых карих глаз, светящихся живым умом.
– Нумен, – сказала Нг, – знакомство с вами – честь для меня.
– Взаимно, капитан. Но если у вас к гностору личное дело, я могу и уйти. Надеюсь, однако, что вы вскоре выберете время и навестите меня в Обители.
Нг сделала рукой дулуский жест, охватывающий всех присутствующих.
– Я вторглась только на минуту, и дело у меня скорее светское. – Она склонила голову перед Омиловым. – По крайней мере мне хочется, чтобы оно оставалось таковым. Вы знакомы с Архоном Тимбервелла, гностор?
Омилов поклонился в знак согласия, и его кустистые брови выдали легкое удивление, тут же сменившееся внезапной, почти невольной улыбкой.
– Да. Я получил приглашение и собирался отклонить его, поскольку должен работать.
Нг ответила весело, но с очень верно рассчитанной дозой сочувствия.
– Я, к сожалению, не могу похвалиться знакомством с Архоном и очень нуждаюсь в провожатом, чтобы не наделать ошибок.
«И провожатый должен быть штатским – это покажет Шривашти и его высокопоставленным гостям, что ее присутствие носит исключительно светский характер», – подумала Элоатри. К этой мысли добавилась другая, более уважительная: она реалистка, и очень ловкая. Она должна знать, что гностор был учителем наследников Панарха.
Омилов снова поклонился, давая понять, что принимает на себя эту обязанность. При этом в наклоне его головы и положении рук заключалось нечто такое, что капитан едва удержалась от смеха. Никто не произнес ни слова, однако все они с артистической тонкостью обменялись мыслями о предстоящем приеме.

* * *

Данденус Лит‑Харкацус вышел из шаттла вслед за отцом. Вот он, знаменитый корабль Архона Шривашти. Отец держался невозмутимо, не глядя ни вправо, ни влево. Данденус воспринял это как указание и тоже встал смирно, но его глаза шмыгали вбок, вверх и вниз, вбирая все, что возможно.
Шлюз открылся, и они прошли в коридор, от которого у Данденуса захватило дух: с одной стороны – пятидесятиметровый обрыв, с другой – мозаика, представляющая мифологические фигуры Утерянной Земли. А под ногами – живой ковер из мха, делающий неслышными шаги.
Эта яхта явно была больше, чем любой торговый корабль Харкацусов, – и, наверное, как восторженно предположил Данденус, быстроходнее и лучше вооружена, чем военный фрегат такого же размера.
Но свои впечатления Данденус держал при себе. Все Харкацусы питали глубокое недоверие к Шривашти – так бывает, когда тебя превосходят в твоем же собственном деле. Данденус обнаружил это, когда начал изучать семейные файлы. Отец же ненавидел Архона так, что это намекало на нечто большее.
И все же они здесь. Их, как родственников по браку, включили в число приглашенных на прием, и отец сказал, что отказ от приглашения равносилен политическому самоубийству.
Данденус подумал мимоходом, увидит ли он здесь свою мать. Хотя она и проводила два месяца в году, предусмотренные брачным договором, во владениях семьи Харкацус, Данденус едва ее знал.
Они завернули за угол и оказались под кроной скрюченного аргана. Серебристые листья в форме рук тянулись к источнику света внизу, призрачные и странно трогательные. Вдали звучала музыка на двенадцать тонов – так тихо, что Данденус скорее чувствовал басы, чем слышал их, но от музыки в сочетании с загадочными ароматами бесшумного тианьги у него шевелились волосы на шее. Здесь могло случиться что угодно – и если вспомнить слухи, ходившие по школе относительно его знаменитого свойственника, возможно, и случались.
И вдруг, без предупреждения, перед ними явился сам Архон. Данденус никогда не встречался с Тау Шривашти лично, но видел множество его голограмм и сразу узнал этого высокого, красивого мужчину в великолепном, травянисто‑зеленом с золотом, костюме.
– Кестиан, – произнес Архон, протянув обе руки отцу Данденуса. Его голос звучал мягко, но предостерегающе, словно урчание дикого кота.
Гость слегка коснулся его рук и отвесил формальный поклон, на который Шривашти ответил с обезоруживающе уважительной грацией радушного хозяина. Вслед за этим Архон обратил внимание на Данденуса, на миг впившись в его глаза своими, которые казались золотыми в приглушенном свете. И улыбнулся.
– Данденус. Счастлив познакомиться наконец со своим юным племянником. Сестра очень тебя хвалит.
Слова были обычные, вежливые, но в мягком голосе слышалась искренность, которая согрела Данденуса, несмотря на все поучения и предостережения, сыпавшиеся на него с тех пор, как они получили приглашение.
Он поклонился так, как следует кланяться старшему по возрасту и положению в свете: с руками вдоль тела, почти без намека на родство. Так его учили – однако он не сдержал ответной улыбки.
Это, видимо, привело Архона в восторг, потому что он, вместо того чтобы обратиться опять к отцу, сказал:
– Чарис говорит, что ты теперь наследник, – значит, скоро твоя Энкаинация?
Благодарность переполняла Данденуса, но он постарался не показать виду.
– Я должен был отправиться на Артелион.
Этот краткий ответ как будто удовлетворил Архона, и он все тем же мягким голосом стал расспрашивать Данденуса об учебе. Данденус старался отвечать так же кратко и нейтрально, чувствуя одобрение отца.
Затем Архон – его дядя, как с внезапным стеснением внутри осознал Данденус, – наконец обернулся к отцу и тронул его за рукав жестом близкого друга.
– Пусть мальчик погуляет по кораблю. Здесь он найдет своих сверстников. А вас позвольте представить нашей гостье, капитану Нг. Вы увидите, что у вас много общего.
Данденус посмотрел в сторону, куда указывал Архон, и увидел стройную, темноволосую женщину, изящную, как танцовщица, в легком платье цвета пламени. Если это капитан Нг, почему она в штатском? Может быть, это что‑то означает?
Куда важнее, если помнить, как строго наказывали Данденусу не отходить от отца, было то, что в глазах Кестиана отразился не гнев, а скорее беспокойство, и после секундного колебания он произнес:
– Ступай развлекись, сынок.
Данденус, расслышав в этих словах предостережение, поклонился сперва Архону, затем отцу и один спустился по лестнице с сильно бьющимся сердцем. Ненавистный Архон выделил его отца из числа других гостей, пообещав лично представить его Нг, и даже любезно вспомнил о годах, проведенных Кестианом на Флоте.
Осматривая бальный зал, чей дизайн намекал на размеры, невозможные на космической яхте, Данденус обнаружил, что вновь перебирает в памяти встречу с Архоном, анализируя роли всех участников. «Он хочет, чтобы отец стал его союзником, – подумал Данденус, а после вспомнил улыбку, ласковые слова и докончил мысль: – И я тоже».
Сойдя на последний пролет изогнутой лестницы и чувствуя себя недоступным для посторонних взглядов, Данденус наконец дал себе волю и ухмыльнулся.

* * *

«Как долго это тянется», – подумала Марго О'Рейли Нг, пригубив крепкий напиток, налитый ей безмолвным лакеем.
Вокруг звучали приглушенные, певучие голоса Дулу, приятно сплетавшиеся с мелодичным плеском фонтана.
Вечер напомнил ей ее ранние годы под опекой Нессельринов, и два‑три лица даже показались ей знакомыми еще с тех времен. И хотя никого из Нессельринов не было на Аресе (Марго и не ожидала найти их здесь: у столь старинной семьи имеются свои надежные убежища), их присутствие чувствовалось:
Прежде всего – в ее беспристрастном сопровождающем. Себастьян Омилов не только знал всех и каждого – судя по непритворно почтительным улыбкам, он, несмотря на свое десятилетнее затворничество, сохранил если не положение в обществе, то его уважение.
И что лучше всего, он отражал каждую попытку Тау Шривашти, Ваннис Сефи‑Картано и их гостей навести разговор на военные темы. Этому – Марго не знала, случайно или намеренно – содействовал Эренарх, который ловко оборачивал каждое высказывание Себастьяна в шутку.
Это представляло их отношения не столь уж близкими и позволяло удерживать власть над разговором. И, как Нг заметила однажды по взгляду Себастьяна, отошедшего наполнить свой бокал, гностор наслаждался этим от души.
Ей стало спокойнее. Она понимала, что гностор не хотел ее сопровождать, но, прибыв на место, он занялся знакомым спортом не без удовольствия.
«Мы непременно разгадаем тайну Ура и их загадочной мощи», – подумала она, переводя взгляд на Эренарха, чье раскрасневшееся лицо и блестящие глаза выдавали признаки опьянения.
Что же все‑таки случилось на Артелионе? У кого достанет отваги задать ему вопрос – и ответит ли он?
«Когда Омилов решит свою задачу, я надеюсь, что у нас будет правительство, способное осуществить его проект».
– Вот она, Нг. – Данденус показал сверху на женщину в огненном платье, окруженную группой Дулу, среди которых был сам Архон. – В штатском, – добавил он с вопросительными интонациями.
– Когда моей бабке не хотелось сверкать мундиром, она тоже надевала штатское, – заявила его спутница, критически прищурившись. – Она даже похожа на бабушку – так же хороша, я хочу сказать, но я ожидала, что она окажется более представительной.
Данденус моргнул, преодолевая туман выпитого и выкуренного. Его восхищала форма рук Эми. Она снова улыбнулась ему. Облако голубых, как цвет глаз, локонов обрамляло ее лицо, круглый подбородок упирался в голое плечико. Безупречная линия руки была вся на виду, и улыбка обещала многое. В Данденусе зажглось желание.
Но Эми уже снова перегнулась через балюстраду под опасным углом.
– Хочу увидеть Эренарха. Он тоже должен тут быть.
Данденус поспешно воззрился на переполненный зал. Перед глазами все плыло, а драгоценности, сверкающие на туалетах, в ушах и волосах, мешали сфокусироваться.
– Вон он, – сказала она. – Настоящий Аркад.
Данденус чуть не спросил, многих ли Аркадов она видела, но воздержался. Это было бы ребячеством: если бы она встречала кого‑то из них, то выразилась бы иначе.
Вместо этого он попытался навести свое зрение на резкость. Он разглядел стройного темноволосого мужчину в голубом – вероятно, Аркада, – но взор его все время возвращался к дяде Тау, как Данденус стал называть его про себя, такому импозантному в зеленом с золотом наряде, особенно на фоне своей великолепной мозаики. Центром внимания там, внизу, тоже был Тау, а не Эренарх, как следовало бы ожидать, – Данденус ясно это видел.
Мальчик облокотился на перила рядом с Эми, не замечая, как низко перегнулся сам. Отец тоже находился в той группе. Чувствуя себя не совсем непринужденно – на это указывали скрещенные руки, – он, однако, кивал и улыбался, и Данденусу показалось, что в наклоне его головы проскальзывает гордость. Однако никакой враждебности к ненавистному шурину в нем не замечалось.
– А рядом – супруга покойного Эренарха. Я видела ее как‑то раз. Приглашает Эренарха на танец. Вот бы мне набраться храбрости! А волосы у нее все еще каштановые. Фу, как скучно!
– В последний раз, когда я виделся с матерью, она сказала, что при дворе теперь моден естественный цвет.
– При дворе, – повторила Эми, и Данденус почувствовал, что ее интерес к нему обострился, когда он упомянул о матери.
«Моя мать – тоже Шривашти», – подумал он. Это как‑то оправдывало его гордость великолепным дядиным кораблем. И Эми, видимо, тоже решила, что он здесь свой.
Она перегнулась еще ниже и наморщила лоб, вслушиваясь в разговоры внизу. Что она такое могла услышать? Данденуса, отуманенного выпивкой и курением, слух несколько подводил, да это и к лучшему. Он смотрел на девочку, думая, как бы отвлечь ее внимание от взрослых на себя.
– Лусор, – сказала вдруг она, отклонившись назад, и платье соскользнуло с ее плеча еще ниже. – Я уже где‑то слышала это название.
– Лусор, Каэрдре IV, – автоматически произнес Данденус, назвав основные атрибуты системы и ее местоположение в его космическом октанте. – Отец заставил меня запомнить все системы Центральных Тетрад, когда меня назначили наследником, – добавил он, стремясь произвести на нее впечатление. – А что?
– Почему же тогда старик – вон тот, с большими ушами – так замер, услышав это слово?
Данденус прищурился, замечая легкие перемены в кругу взрослых. Мужчина, сопровождавший Нг, действительно притих, зато отец, к его облегчению, оживленно беседовал с Тау.
– Семья Л'Ранджа, – сказал Данденус и вспомнил: – С ними связан какой‑то скандал. Теперь там управляет кто‑то другой. – Посмотрев на человека с большими ушными мочками, он добавил небрежно: – Он гностор и кавалер – Врат Феникса, кажется, Омилов, из младшей ветви Зигелей.
– Странно, – проронила Эми, постукивая ногтем по зубам.
– Что странно? – Данденус в нетерпении смял несколько хрупких цветков у перил.
– Что это название так его насторожило.
Но Данденус уже утратил интерес к политике. Он нарочно смял еще несколько цветов. Ароматные лепестки полетели вниз, на плечи и волосы взрослых. Никто из них этого не замечал, и Эми хихикнула.
– Давай поспорим, кто с кем будет спать сегодня? – шепнул Данденус, придвинувшись к ней. Ее волосы пощекотали ему ухо, теплое дыхание пахло пряным дымом.
– Я могу придумать занятие поинтереснее, – шепнула она в ответ.
Желание Данденуса перешло в томление, но это было даже приятно.
Не успел он подобрать ответ, Эми отошла в сторону, прихватив с собой еще нескольких их ровесников. Данденус никого из них не знал, а Эми была ему знакома по школе. Там она держалась на расстоянии, но здесь проявила дружелюбие.
«Потому что я теперь наследник, и этот прием устраивает мой дядя».
Эта мысль не вызвала в нем разочарования. Для чего же тогда власть? Он улыбнулся про себя, слушая, как другие болтают о Садах Аши – какой, мол, там обалденный невесомый спортзал, лучше даже – тут голоса понизились до шепота, – чем в закрытой части базы, где флотская молодежь может тренироваться в свое удовольстве. Сады недавно подверглись обновлению, и кто‑то – один Профет – устраивает там вечер. Надо будет пойти туда всем вместе и разведать, чтобы в знаменательную ночь занять лучшие площадки.
Данденус соглашался со всем, что предлагалось, почти не слушая. Не так уж это важно. Он наслаждался признанием сверстников и тем, как Эми переплела его пальцы со своими.

* * *

Себастьян Омилов, в последний раз поклонившись своей даме, упал на сиденье транстуба и закрыл глаза.
С уходом Марго Нг вся энергия покинула его. Он глубоко дышал, перебарывая клаустрофобию, – он знал, что это просто стресс. Тианьги транстуба производило тот же лишенный запахов, идеальный по химической композиции воздух, который можно встретить в транстубах всей Панархии. Все здесь работало как надо, и тем не менее он тосковал по Шарванну – по ночному небу над головой и холодному бризу, пахнущему землей и садом.
«Моего дома больше нет». Он прижал ладони к глазам, подавляя отчаяние.
Но оно не проходило. В ушах звучал вкрадчивый голос Архона Шривашти на этом проклятом приеме: «...незадолго до того, как Тареда Л'Ранджа и меня утвердили в правах Архонов – меня на Тимбервелле, а его на Лусоре...»
Разговор шел о памяти, и это замечание могло быть случайным, но оно вонзилось в сердце Себастьяна, как шип. Возможно, он сказал это случайно – но вряд ли.  Тау знал, что Себастьян тоже был там и пил за здоровье своего лучшего друга Тареда в ночь его торжества. «Но с какой целью? Чтобы отпугнуть меня от политики? Я слишком стар для нее, Тау. Слишком стар и полностью лишен иллюзий».
Лицо Тареда упорно не желало уходить из памяти – смеющееся, лучащееся честностью и умом. Официально празднество быстро сменилось буйным весельем, как часто бывало в присутствии Илары.
Илара, Илара.  Это горе никогда не пройдет, но теперь к ее вечно живому, любимому образу добавились лица его друзей. Как молоды были и он, и они, как много обещали, какие планы строили. И как много из них уже ушло из жизни.
Наома, Таред, Илара, Танри... 
Капсула остановилась, и Себастьян с трудом поднялся на ноги. Он как‑то сразу постарел. Старый, усталый неудачник.
Он даже своему бывшему ученику не может помочь. Когда Брендон показал нос всему правительству и сбежал с собственной Энкаинации, где после взорвалась должарская бомба, он лишил Себастьяна возможности помочь ему.
Дверь заскрипела, открываясь, а он все стоял, пытаясь вновь обрести цельность и равновесие, и глядел на огни над головой. Звезды...
Звезды. Он вспомнил о своей работе, и остатки прежней энергии зашевелились в нем. «Не такой уж я неудачник», – подумал он, сходя по пандусу к Обители. У него есть проект «Юпитер», и тайны Ура ждут разгадки. Политика – это для молодых, а вот Ур...
«Оставьте старину старикам», – с угрюмой улыбкой подумал он. Он уйдет с головой в работу и освободится от своих призраков.

9

Адмирал Трунгпа Найберг закрыл глаза, ожидая, когда первый глоток кофе произведет свое магическое действие. Тепло разошлось по телу, но так и не вызвало желанного притока энергии.
Антон Фазо, устало улыбнувшись Найбергу, прошелся по клавишам пульта.
– Это поступило ночью. Не хотелось бы портить вам завтрак, но, мне кажется, вы должны это посмотреть.
Найберг обратил глаза к пульту. На экране развевалось незнакомое знамя, красноречиво говорящее о богатстве и власти.
– Синдикат Рифтхавена, – пояснил Фазо.
Затем, без предупреждения, перед ними открылась ошеломляющая картина. Распотрошенный корабль лениво вращался в космосе на фоне скопления звезд. Похожий на кровоподтек лимб красного карлика в одном углу давал понять, что это происходит неподалеку от Рифтхавена.
Корабль, все еще раскаленный и до того исковерканный, что трудно было распознать его марку, медленно, но неотвратимо двигался к зрителю. Вскоре стали видны детали. То, что издали казалось пузырями, оказалось человеческими трупами, раздутыми от смерти в вакууме. Все они были привязаны тросом к корпусу корабля – кто за руку, кто за ногу.
У Найберга свело желудок. Кто‑то очень потрудился, чтобы сделать расправу как можно более зверской.
Жуткая картина внезапно сменилась видом богатой, обшитой темными панелями комнаты. Там сидели рядом трое: похожий на дракона скелетообразный субъект с красными подпиленными зубами, оскаленными в хищной усмешке, здоровенная бабища со злорадной улыбкой, вся увешанная драгоценностями (помимо них, на ней почти ничего не было), и темноволосый старик с жестокими, холодными глазами.
– Три самых влиятельных синдика на Рифтхавене, – сказал Фазо. – Ксибл Банс, Оли Пормагат, Джеп Хуманополис.
Дракон заговорил шипящим голосом, рассчитанным на наиболее отрицательный эффект:
– Этот корабль назывался «Меч Аримана», и вела его Телиу Даймонд. Она плавает как раз около мостика.
Следом нарочито ноющим голосом высказалась Пормагат:
– Даймонд только что вернулась из рейда на Ториган, который, видимо, прошел очень успешно.
– До того успешно, – проскрипел Хуманонолис, – что она позабыла о наших новых правилах. Всякий другой, кто захочет торговать с нами, найдет их на канале Братства.
Все трое улыбнулись – зрелище было не из приятных.
– Будем рады заключить с вами сделку.
Экран погас. Найберг взглянул на Фазо, и тот поднял брови.
– Похоже, Рифтхавен крепко стоит на своем, несмотря на всеобщий хаос.
– Таков уж закон природы – дерьмо всегда сверху плавает.

* * *

Несмотря на тщательную подготовку, вечер Тате Каги не удался – по крайней мере так говорили многие, в основном нижнесторонние, утверждавшие, что прискорбный финальный эпизод был почти неизбежен, раз старый нуллер выбрал Сады Аши. Другие, в основном высокожители, вместо «прискорбный» говорили «забавный».
«Точно мальчуган разворошил палкой гнездо псандо», – сказал один из этих последних. Некоторые Дулу сочли, что это высказывание весьма дурного вкуса, – им не понравилось сравнение с трудолюбивыми насекомыми, подчиняющими свою индивидуальность коллективу.
Тате Кага, когда ему передали эту метафору, хохотнул и сказал: «Жаль, что у меня не оказалось палки побольше!»

* * *

– Тате Кага говорит, что я могу пригласить, кого захочу, – сказал Ивард.
Вийя, сидя у окна, смотрела в него. Ивард чувствовал, что она раздражена. С чего бы? Ведь ее приглашают на вечеринку чистюль – возможно, лучшую во все времена.
– Тате Кага тебе понравится. Он из чистюль, но говорит не как они. Он старый, как Бабуля Чанг, а ведь она тебе нравится. Может, даже старше. И он смешной.
– Мне надо работать.
– Но нельзя же работать все время, а я не хочу идти один. – В голосе у Иварда, как голубая молния, промелькнул какой‑то сложный образ, слишком быстро, чтобы его ухватить. Ивард только понял, что это келлийский Архон, но к этому он уже как‑то привык. – Эйя тоже возьмем, – сказал он. – Надо показать им хоть разок Сады Аши – им там понравится. Тате Кага так сказал.
Вийя долго молчала, совершенно не замечая того, что часовой‑десантник, который обычно стоял снаружи у блока номер пять, теперь ненавязчиво поместился внутри, у самого входа. Ивард не знал, что слышит и чего не слышит Вийя, мысленно общаясь с эйя. Во всяком случае, он не собирался говорить вслух, что Марим приглашать не станет.
При мысли о Марим у него больно сжалось сердце. Он знал, что одни люди то и дело бросают других, но разве обязательно говорить о своих новых любовниках за едой, точно он, Ивард, какое‑то растение?
Его нос дернулся, реагируя на запах, слишком слабый, чтобы его опознать, и голубой огонь в голове вспыхнул снова. Образ на этот раз был более понятным, и мальчик почувствовал приближение врачебной троицы келли – образы Архона всегда делались четче, когда Портус‑Дартинус‑Атос находились поблизости.
Потом на пороге своей комнаты появились эйя, мерцая фасеточными глазами. Ивард понял, что келли каким‑то образом оповестили их о приеме – если эйя, конечно, знают, что такое прием. Они подошли к выходу и замерли там, как привидения.
– Твоя взяла, – сказала Вийя. – Пошли.
Келли присоединились к ним на остановке транстуба. Когда они все вместе вышли у Садов Аши, Вийя заколебалась, а Ивард застыл, как завороженный. То, что они увидели, было невероятно, вызывающе, великолепно и дышало тонким юмором, который Ивард, среди множества новых впечатлений, только начинал понимать и не считал принадлежностью мира Дулу.
Но Тате Кага тоже чистюля, и это его вечеринка. 
Голубой огонь изобразил келлийский эквивалент смеха, дав Иварду понять, что чистюли такие же разные, как и рифтеры, и что Сады Аши – такая же часть мира чистюль, как и невозмутимая вежливость, которая у Иварда всегда связывалась с Дулу.
Парк, лежащий под искусственным ночным небом Ареса, на первый взгляд казался таким же, как любой нижнесторонний сад, защищенный гравитацией планеты. Его стройные очертания готовили ум к безупречной симметрии посыпанных гравием дорожек и мраморных лестниц, плавно и закругленно восходящих к центру сада. Но лестницы продолжали расти ввысь, изгибаясь под немыслимыми углами – то по вертикали, то вбок, то вверх тормашками, обрамляя в полном беспорядке пузырь невесомости в середине.
Это огромное сооружение представляло собой такую же путаницу дорожек, балконов, платформ и порталов, и повсюду люди, взрослые и дети, ходили, жестикулировали, пили, ели, танцевали и бегали. Их головы при этом торчали во всех направлениях. Ивард видел, как двое Дулу говорят друг с другом с двух разных лестниц, каждый вверх ногами относительно собеседника. Рядом стайка детей играла в пятнашки, прыгая с пола на стены и потолок. Ивард сообразил, что тут, наверное, должны быть гравиторы, создающие силу тяжести на разных плоскостях. Это было еще сумбурнее, чем у Бабули Чанг, где поддерживалась обычная невесомость.
Зона чистой невесомости была и здесь – в нее вел трамплин, расположенный на самом верху, под прямым углом к поверхности Ареса. На глазах у Иварда туда как раз нырнула какая‑то девушка. На один болезненный миг ее уверенная грация показалась ему знакомой, но потом он разглядел, что она моложе Марим – почти его ровесница. Она присоединилась к другим, собравшимся на платформе в углу зоны.
Внезапный порыв ветра взъерошил волосы, эйя подняли головы, а следом Ивард почуял знакомый запах пряных трав и дыма.
– Тате Кага!
Нуллер остановил свой пузырь на уровне головы, ногами вниз для разнообразия.
– Хо, Яичко! Я вижу, ты привел Слухачку.
Вийя посмотрела на Тате Кагу с непроницаемым, как, всегда, лицом, но что‑то в ней изменилось – запах, что ли?
– Добро пожаловать, Вийя, – произнес нуллер по‑должарски. Ивард впервые услышал беззвучное придыхание на середине ее имени из чьих‑то чужих уст. – Приветствую тебя от всей души. Передай это своим друзьям – инопланетянам. Желаю вам слышать только то, что необходимо.
На этот раз Ивард уверился в том, что замечание Тате Каги задело и привело в раздражение Вийю. Ее поведение этого не выдавало, но он как‑то унюхал ее реакцию. Голубой огонь заплясал в голове что есть мочи, и Портус, посредине троицы келли, проухал нечто утвердительное. «Вот что значит использовать свой нос», – таков был смысл.
Транстуб позади зашипел снова, выгрузив целую кучу новоприбывших. Поздоровавшись с хозяином, они двинулись к парку. Ивард заметил, что при подходе к центральному павильону они раскололись на две группы, но не на Поллои и Дулу, как следовало бы ожидать. На Аресе Ивард научился с первого взгляда распознавать и тех и других.
Одни – должно быть, нижнесторонние – чурались немыслимой геометрии хрупкого сооружения и бродили по его периметру настороженные, с прижатыми сбоку локтями. Другие, не иначе, как высокожители, без колебаний влились в гравитационный лабиринт.
Прибыла еще одна капсула. Кроме множества Поллои, в ней приехала Верховная Фанесса. При взгляде на павильон ее, по всей видимости, затошнило.
– Ага! – Тате Кага подвел свой пузырь к ее голове, вися в нем вверх ногами. – Требуются желудочные капли, нумен?
Элоатри посмотрела вверх и засмеялась.
– Обойдется – только не надо тащить меня в это гравитационное непотребство.
– Рождены, чтобы ползать? – хмыкнул нуллер. – Надо бы вам как‑нибудь полетать со мной, вот как Яичко. – Ивард покраснел.
Он не видел, как отреагировала Элоатри на это приглашение, потому что отвлекся. Прибыла новая группа, на этот раз Дулу. В середине шел человек со странными желтыми глазами. Что‑то в его осанке и в том, как он двигался, напомнило Иварду Жаима, но этот был одет, как чистюля высшего пошиба, и все остальные как бы оборачивались вокруг него, точно он был солнцем, а они планетами.
Ветер, дующий от пузыря Тате Каги, слегка переменился, и новообретенное келлийское чутье подсказало Иварду, что нуллеру этот новый гость совсем не нравится. Струя другого запаха поведала ему, что это чувство обоюдное, – но не только это. Ивард учуял какую‑то связь между этими двумя. Голубой огонь пульсировал внутри, шепча что‑то почти внятно.
Вновь прибывший обвел Иварда равнодушным взором, и тот содрогнулся. Глаза этого человека были холодны, как смерть, но пронизывали насквозь.
Внезапно движение Вийи привлекло внимание Иварда. Она смотрела на высокого человека, которого Тате Кага называл Тау. Впрочем, нет. Она смотрела на другого, худощавого, неприметно одетого, с длинными черными волосами – он шел за левым плечом желтоглазого, как телохранитель. Ивард почувствовал, что она нервничает. Он придвинулся поближе, открыл рот и сделал глубокий вдох, успев усвоить, что от этого его нос работает лучше. И выдохнул из себя весь воздух, стремясь изгнать чужой запах. В телохранителе Тау чувствовалось что‑то очень нехорошее. Келли согласно заухали.
Смерть дышит его ноздрями. 
Тау наконец прошел в парк. Ивард видел по его надменной повадке, что он нижнесторонний и не одобряет фокусов с гравитацией, но не станет их избегать.
Капсула снова открылась, и стройная фигура Брендона лит‑Аркада привлекла к себе всеобщее внимание. Его сопровождал Жаим. Ванн отвел Жаима в сторону, а Тате Кага подлетел к Эренарху.
– Хо‑хо! Теперь мой вечер определенно удался! – Он изобразил в своем пузыре придворный поклон, вися при этом наискосок. Ивард фыркнул. Брендон улыбнулся.
– Чтобы ваши вечера удавались, мое присутствие не обязательно, Старец. И я уж верно не первый Аркад, которого вы принимаете.
– Точно, не первый! – хмыкнул Тате Кага. – Взять хоть старину Бургесса. Буйный был парень. Никогда не пропускал моих вечеров. – Тут лицо нуллера приобрело задумчивый вид. – Пока Дезриен не взял его к себе.
Ивард почувствовал, что Эренарху стало не по себе, хотя он и не подал виду.
– Я тоже не пропущу ни одного, – пообещал Брендон, оставив без внимания последнее замечание.
Слуги в ливреях тем временем выгрузили из капсулы какие‑то деревянные предметы, резные и причудливо изогнутые. Ивард хотел спросить у Жаима, что это такое. Но голубой огонь вспыхнул так, что едва не ослепил Иварда, и Портус‑Дартинус‑Атос ринулись вперед, ухая с такой быстротой, что Ивард перестал понимать их. Эренарх приветствовал их по‑келлийски, и Портус, связующая, заговорила на уни, перекрывая мелодичное блеяние двух других, которые трогали и поглаживали деревянные штуковины.
– Тринат! Поистине тройная неожиданность, Ваше Высочество. Две трети трижды трех лет пробыли мы на Аресе, но ни разу ни одного не видели.
– Он хранился в кладовой анклава. Компьютер сообщил, что в эту комнату не входили более ста лет.
– Что такое тринат? – спросил Ивард у Жаима.
– Кажется, музыкальный инструмент. Это все его части, которые еще собрать надо, – компьютер не знал, как это делается. А где Вийя? Ванн сказал, что она пошла с тобой.
Ивард первым делом посмотрел на десантника, охранявшего Вийю, но тот стоял один, терпеливо ожидая у единственного входа в парк. Вийя ушла.
– Вон она! – показал Ивард.
Жаим не стал смотреть где, зато Эренарх сразу нашел своим голубым немигающим взглядом высокую фигуру в черном, сопровождаемую эйя. Всех троих окружал невидимый пузырь, за который прочие гости опасались заступать.

* * *

Когда Тате Кага повел Эренарха к павильону. Ванн влился в толпу, думая, так ли равнодушен старый нуллер к эффекту, производимому его аттракционом, как хочет показать. Публика толкалась весьма чувствительно, подозрительно поглядывая на те части сооружения, где не было ни пола, ни потолка. Музыка отражалась от каждой плоскости, усиливая дезориентацию. Тому же способствовали деревья и кусты с виду старые, растущие под самыми головоломными углами.
В другом месте и в другое время Ванн мог бы счесть это забавным. Но его смущал слишком широкий круг приглашенных. Эренарх решил, что пойдет, несмотря на это (а может быть, как раз поэтому, по замечанию Роже). Сборище громадное, обстановка самая необычная. «Идеальное место для анонимного отравителя», – мрачно подумал Ванн.
Брендон очень скоро занял место под зоной невесомости, в хорошо освещенном, открытом пространстве. Туда вели несколько проемов, включая длинный пандус, загибающийся вверх под острым углом.
Вокруг Эренарха мигом сгруппировались сливки общества. Подошли и флотские офицеры. Некоторые, засвидетельствовав свое почтение, удалялись, но те, кто помоложе, не спешили уйти. Группа быстро росла, и скоро Брендон оказался в центре смеха и веселой болтовни – галдеж стоял такой, что почти заглушал музыку.
Ванн перехватил взгляд коммандера Фазо, наблюдающего с соседней дорожки, и произвел быстрый смотр своей команде.
(Юнцы в зоне невесомости настроены возбужденно – сказываются, видимо, нелады между высокими и низкими),  – доложил Гамун. Остальные передали, что все без изменений.
Появился Найберг в сопровождении старших офицеров. Младшие по званию уступили им дорогу, и адмиральский штаб, обменявшись вежливыми приветствиями с Эренархом, проследовал дальше, предоставив штатским подольщаться сколько душе угодно. Брендон не обращал внимания на то, кто уходит, а кто приходит. Казалось, его вполне устраивает эта карусель вокруг него, и это облегчало задачу Ванна.
Подав сигнал Роже, десантник отошел в тень огромного аргана и начал обход.

* * *

Иварда тянуло в зону невесомости, как магнитом. Там, в пространстве, от размеров которого захватывало дух, с площадками, соединенными гибкими поручнями, двое‑трое самых смелых самозабвенно плавали туда‑сюда, отталкиваясь от опорных поверхностей. Там был даже водяной шар – он висел, как живой бриллиант, переливаясь под действием воздушных потоков.
На одной из платформ келли возились с тринатом, собирая сложные детали в изящное, органическое, напоминающее дерево целое. Инструмент гудел и позванивал, келли вторили тихим уханьем. Портус повернул шейный отросток в сторону Иварда, проблеял краткое приветствие и вернулся к своему занятию. В отдалении играла чистюльская музыка.
На других платформах собрались кучками ровесники Иварда, чистюли и простые – чистюли в шикарных вечерних нарядах, простые в шмотках поскромнее. Они не смешивались: каждую платформу занимали либо чистюли, либо простые, но и эти делились на две группы. По их телодвижениям Ивард сразу смекнул, что одни – нижнесторонние, а другие – высокожители.
Каждая кучка посматривала в сторону другой, но первого шага никто не хотел делать. Ивард вспомнил кое‑что из того, что говорил ему Тате Кага в своем странном жилище на оси вращения: простые, мол, не станут лезть вперед чистюль, а чистюли побоятся оконфузиться друг перед дружкой.
Ну, рифтеров это не остановит.  Но Ивард, подумав так, тут же смутился, сообразив, что здесь, в зоне невесомости, он единственный рифтер – и ничего до сих пор не сделал.
К чистюлям соваться нечего – он давно усвоил, что заговаривать с ними первым не надо, если не хочешь получить щелчок по носу. Он подался было к группе простых, но улыбка и светлые кудряшки одной из их девчонок болезненно напомнили ему бросившую его Марим.
А что, если они оттолкнут его? Или посмеются? Или просто проигнорируют?
Его всю жизнь оттирали – только сестра смягчала это, но ее больше нет. Простые ребята тем временем мало‑помалу просачивались в зону невесомости и танцевали там, перелетая между площадками и поручнями с растущей свободой. Только Ивард не двигался с места.
Потом его внимание привлекла черно‑белая компания, с привычной легкостью переходившая с одной плоскости на другую. Вийя – и эйя с ней. Ивард, не позволяя себе даже мысленно произнести слово «трус», последовал за ними.

* * *

Арторус Ванн бродил в толпе, наблюдая за движениями гостей и слушая обрывки разговоров. При этом он не упускал из виду павильона, следя сквозь ошеломляющую путаницу огней, углов и красок за Брендоном в оке этого людского урагана.
«Ничего себе обстановочка», – подумал он, прыгая через балюстраду на другую гравитационную плоскость, под прямым углом к прежней. Хотя такие же аттракционы существовали и в других Высоких Жилищах, только нуллер мог чувствовать себя здесь совершенно комфортно. Такие комплексы нужны, чтобы давать разрядку высокожителям, освобождая их, хотя бы на несколько часов, от суровых, но необходимых социальных рамок, характерных для онейлов. Для нижнесторонних приспособиться к таким условиям почти невозможно. И ни тем, ни другим не дано полностью овладеть всем этим.
Примерно так Ванн представлял себе пресловутую Галерею Шепотов на Монтесьело. Он бродил повсюду, безмолвный и неприметный, как тень, и чужие разговоры порой сливались в сюрреалистический, соответствующий месту поток. Это интриговало и вселяло беспокойство.
Он не сразу понял, до какой степени дезориентирующее окружение и постоянный музыкальный фон развязывает языки. Но чем дальше он отходил от центрального помоста под зоной невесомости, где сидел Брендон в толпе придворных подхалимов, шепоты становились все явственнее.
– Регентство...
– Изоляты...
– Позор...
– Артелион... Энкаинация... Регентство...
– Геенна... изоляты... самоубийственная миссия...
И снова: регентство. 
Любопытно. Некоторых ораторов Ванн узнал. Эгиос Харкацуса, кажется, чаще других повторял слово «регентство», но он был не одинок, и слушатели не высказывали несогласие.
Беспрепятственная музыка заглушала разговоры, и Ванн, уже включивший до отказа усилители звука, не дерзал подходить поближе, чтобы не обнаружить себя.
«Да тут и не нужно слышать каждое слово», – подумал он, сходя по длинной, судорожно извивающейся лестнице в зал, где вел свой прием Брендон. Этих фрагментов достаточно, чтобы показать, что Брендон, имея имя и титул, не обладает даже подобием власти. И, что еще серьезнее, остатки старого правительства – по крайней мере гражданские лица – не стремятся снарядить спасательную экспедицию, чтобы освободить Панарха.
Кто же попытается взять власть? Здравый смысл указывал на Архона Шривашти, но его среди шептунов не было. Если он и показывался, то лишь в смеющейся, болтливой толпе, окружающей Брендона.
Ванн, вернувшись к помосту, ухватил отрывок шуточного состязания. Брендон начал цитировать диалог из сатирической пьесы, а леди Ваннис подхватила. В пылу словесной дуэли каждый проговаривал свою строчку все быстрее и быстрее. Закончилось это взрывом смеха и комментариями благосклонной публики. Каламбуры, завуалированные шутки, остроты струились рекой, как искристое золотое вино. Все развлекались напропалую, безразличные, по всей видимости, к шепоткам и махинациям, таящимся во мраке.
Ванн подошел к Жаиму, чье длинное лицо выражало одно лишь терпение. Рифтер, видимо, не понимал большинства шуток, да и не желал понимать. Его взор все чаще обращался к одному из выходов, словно там его ждало спасение.
Хотя он стоял всего в двух метрах позади Эренарха, казалось, что он полностью оторван от происходящего. Присутствующие тоже игнорировали его, кроме Брендона, который обращался к нему время от времени – то с улыбкой, то с просьбой принести что‑нибудь вкусное со стола.
Создавалось впечатление, что Брендон делит свое внимание между всеми поровну. То же самое можно было подумать о супруге покойного Эренарха, леди Ваннис Сефи‑Картано. Но Ванн был опытным наблюдателем и вскоре заметил, что ее взгляд то и дело возвращается к Брендону, оценивая его реакцию на то или это. С особым интересом она, казалось, следила за его разговорами с офицерами Флота, почти все из которых были его ровесниками, – а однажды, когда гости всколыхнулись, чтобы отведать каков‑то новое блюдо, Ванн увидел, что она с задумчивым выражением на повернутом в профиль лице разглядывает Жаима.
Брендон, как и Жаим, то и дело бросал взгляды на пандус с его множеством входов и выходов. «Он скучает», – подумал Ванн. Интересно, когда он решит подтвердить слухи о себе и удалится, пьяный, но сохраняющий достоинство, опираясь на руку кого‑нибудь из этих подлипал.
Ванн уловил краем глаза что‑то белое, но, когда он обернулся, в дверях никого не было. Брендон поднял глаза кверху, посмотрел назад и встал.
Подойдя к Жаиму, он сказал ему что‑то, вернулся на место, продолжая разговаривать с другими через плечо, и рассеянно взял в руку свой бокал.
Подлипалы восприняли это как сигнал наполнить свои, и на несколько секунд все пришло в движение. Жаим с каменной невозмутимостью пробился к Ванну и сказал:
– Он хочет уйти через час.
Ванн, удивленный, почему Брендон не воспользовался своим босуэллом, кивнул, и Жаим вернулся назад. «Ишь, как толкается», – подумал Ванн, но тут его сердце бешено забилось от притока адреналина. Стул Брендона был пуст.
Ванн быстро огляделся – Эренарх исчез бесследно. Десантник в гневе посмотрел на Жаима, удивленного и встревоженного не меньше, чем Ванн.
– Где он?
Жаим развел руками.
– Он сказал, что хочет уйти, и велел передать это тебе.
(Найдите его),  приказал Ванн по босуэллу всем, кто его слышал.

* * *

– Ну пойдем же, Вийя, ты должна это видеть. – Голос Иварда, несмотря на его физиологические изменения, еще сохранял ноющие ребячьи нотки. – Ты никогда еще не видела такого невесомого спортзала. Он лучше, чем на Рифтхавене.
Он хотел взять ее за руку, но она отстранилась.
– Ладно, посмотрю, когда пойду к выходу.
– Ну почему ты не хочешь остаться? – вздохнул Ивард. – Смотри, даже эйя веселятся.
Это походило на правду: обе вертели головами, невероятным образом выворачивая шеи, и болтали на высоких тонах. Они обменивались мыслями слишком быстро, чтобы Вийя могла следовать, но она улавливала эмоциональный настрой: волнение и любопытство.
Она подумывала, не оставить ли их. Либо уйти, либо напиться: столько жизней, лиц, голосов, которых она не знает, никогда не узнает и не хочет знать, захлестывали ее волной эмоций, – а в середине, как солнечный свет на воде, сквозила знакомая метка...
– Я ухожу, – сказала Вийя. – Прямо сейчас.
Ивард посмотрел на нее блестящими, вопрошающими глазами.
– Келли думают, что тебе надо остаться.
Она промолчала.
– Ладно, – вздохнул Ивард. – Выход вон там. Только сначала посмотрим на танцы, хорошо? Мы недолго.
Они прошли в дверь и устремились вниз по длинному пандусу, стенами которому служили полы разного уровня, где толпились люди. Иварда заслонила громогласная группа простых – видимо, техников из Колпака. Потеряв его из виду, Вийя следовала за его эмоциональной меткой, но чувство внезапной пустоты заставило ее обернуться, и она увидела, что эйя тоже исчезли. Она не потеряла с ними связи, но их внимание было обращено куда‑то еще.
Вийя пожала плечами. Теперь они владеют знаковой азбукой Мандериана и сумеют объяснить, что им нужно. Она не станет их ждать.
Она пробиралась сквозь толпу, избегая контактов и невольно отмечая, что никто не уступает ей дорогу, когда с ней нет эйя.
Но постепенно, несмотря на сильное эмоциональное излучение окружающих, она осознала, что кто‑то идет за ней. Она ускорила шаг, уклоняясь от наиболее плотных людских скоплений, но эта стратегия, вызванная растерянностью, подвела ее, и она уперлась в тупик.
Обернувшись, она увидела, что ее преследователь – мужчина. Игра света и тени скрывала его одежду и лицо, но очертания скул и руки были знакомы. Как и слепящий фокус его эмоционального спектра.
Брендон Аркад каким‑то образом избавился от своей охраны и забрел туда же, куда и Вийя. Она попыталась обойти его, проклиная зловредное стечение обстоятельств.
– Вийя, – сказал Аркад, протянув к ней руку, и она помимо воли остановилась. – Я хочу задать вам один вопрос.

* * *

Ивард только у зоны невесомости спохватился, что Вийи позади нет. Зато эйя были тут как тут и молча глядели на него. Их фасеточные глазищи отражали архитектуру павильона, и без того вывихнутую, в еще более искаженном виде. В ближнем пространстве звучали манящие ритмы келлийского трината, и почти все простые танцевали под него, вернее, пытались. Им недоставало триединой синхронности.
Иварду стало тоскливо. Розыски Вийи ничего ему не дадут – даже если она придет, это ему не поможет.
Эйя тихо посовещались. Одна из них протянула руку и погладила Иварда по щеке своими длинными тонкими пальчиками.
Один‑с‑тремя боится многих‑вместе? 
Голубой огонь выдал полуосознанный образ одинокого келли, который пытается сделать что‑то и не может без помощи двух других.
Эйя взглянули куда‑то мимо него и отошли. Ивард тоже посмотрел туда и увидел, что на него пялят глаза несколько Дулу. Девушка в облаке голубых волос вышла вперед и спросила:
– Вы не боитесь? – Ее нежный голос с певучими дулускими интонациями вызвал странное чувство у Иварда под ложечкой. Оно еще усилилось, когда он заметил, как ловко сидит на ней платье и как хорошо цвет волос подходит к ее глазам.
– Боюсь? – повторил он, радуясь, что голос его не подвел. – А, вы про эйя? Нет, ведь я уже давно их знаю. – Он поколебался. – Я даже немного умею говорить с ними.
Парень, стоявший позади девушки, презрительно фыркнул:
– Не сомневаюсь. Весьма содержательные беседы, должно быть. – И он добавил, обращаясь к девушке с голубыми волосами: – Они, наверное, читают друг другу стихи.
Она встретила это хмуро, но другие засмеялись. Ивард почувствовал, что краснеет. Голубой огонь взмыл верх, и он вдруг понял, что привычка краснеть не должна больше его беспокоить – ведь он теперь знает, как работает его тело. Он сузил кровеносные сосуды, питающие кожу, и ощутил, как жар отступает.
Остряк прищурился, а Ивард почувствовал, что парню вдруг стало не по себе.
– Пойдемте, – сказал юный Дулу остальным. – Это всего лишь зазнавшийся Поллои из тех, что засоряют станцию. Можно найти занятие поинтереснее.
Легкий бриз и запах трав заставили Иварда посмотреть вверх. Тате Кага висел позади Дулу, не подозревавших о его присутствии. Старый нуллер подмигнул Иварду.
Тот внезапно расхохотался, наслаждаясь испугом задаваки‑Дулу.
– Ну нет, я не из ваших ручных Поллои. Я рифтер. – Тате Кага завертелся колесом, ухмыляясь во весь рот. Ивард засучил рукав камзола и показал келлийскую ленту. – Я Ивард Рыжий, принятый в сообщество Архона, – он с немалым удовольствием ощутил, как усилился интерес девушки, когда он посредством свиста и уханья безошибочно произнес название родного мира келли, – раненный в бою с личной гвардией Аватара в Мандале, хаджи Дезриена... – Он остановился, чувствуя, что краска вот‑вот снова зальет лицо. – И мне бы очень хотелось потанцевать с вами в невесомости.
– Мне тоже, – выдохнула она. Держа его руку в своих, она ступила на край платформы, и оба бросились в пустоту.

* * *

– Не знаю, где он, но знаю, кто может его найти, – заявил Жаим. Он посмотрел вверх, и Ванн последовал его примеру. Над ними в невесомости парила знакомая рыжеволосая фигура.
Жаим двинулся к выходу, Ванн за ним. Роже осталась на месте, а оставшаяся команда разместилась у выхода и прочих ключевых мест.
Вскоре двое охранников вышли на платформу в верхней части огромного пространства, где юнцы визжали от восторга, носясь по‑воздуху.
Жаим тоже нырнул в невесомость и спланировал на одну из площадок посередине, где Ивард вел серьезный разговор с хорошенькой девушкой‑Дулу. Жаим что‑то сказал ему, и Ванн с любопытством увидел, как Ивард прижал ладони к глазам на долгие несколько секунд, а потом ответил. Жаим кивнул и вернулся к Ванну.
– Вон туда, – сказал он.

10

Вийя ответила Брендону не сразу, словно не расслышала его. Любой голос действительно мог затеряться среди взлетов и падений странно‑манящей келлийской музыки, звучащей где‑то глубоко под ними.
На дорожке мог уместиться только один человек. Вийя решительно устремилась вперед, рассчитывая на то, что Брендон по врожденной чистюльской вежливости даст ей пройти. Но он не сделал этого, а только стоял и смотрел на нее с терпеливым ожиданием на лице. Чуть ли не вплотную к нему она остановилась.
– Что еще за вопрос?
Он молчал, думая о чем‑то другом. Келли перестали играть, и вокруг теперь звучала другая музыка. Вийя узнала знакомую мелодию – она бежала вверх как хроматическая гамма, колеблясь между диссонансом и гармонией, подобно детскому смеху.
КетценЛах, любимый композитор Маркхема, и Аркад, конечно, тоже его знает. 
Вийя снова взглянула на Брендона и приняла выжидательную позу.
Заговорив, он снова удивил ее.
– Что за человек был Джакарр?
– Джакарр? – повторила она так, словно слышала это имя впервые. В этой обстановке, этом контексте оно действительно показалось ей незнакомым.
– Да. Ваш орудийный оператор на «Телварне», – с легким юмором пояснил Брендон.
Вийя знала, что Аркад встречался с Джакарром только раз – в короткой перестрелке, окончившейся смертью последнего, сразу же после прибытия Брендона и Осри Омилова на Дис.
Странный предмет разговора, зато достаточно безопасный. Вийя откинула голову назад, глядя мимо Аркада на головоломную паутину лестниц, ведущих в никуда. Люди отсюда казались насекомыми, бессмысленно снующими взад и вперед.
Твердый голубой взгляд Брендона был как линза знакомого эмоционального накала.
Его близость кружила голову. Нужно опять отойти назад, да побыстрее.
– Хороший стрелок, но вспыльчивый, – сказала она.
– И все? Вам больше нечего сказать о человеке, с которым вы летали восемь лет, а в последнее время командовали им?
Вены у нее на лбу пульсировали в усилиях отгородиться от него, но она все‑таки чувствовала сложную смесь его реакций, среди которых преобладало сожаление. Сожаление?
Она напрягла память, вызвав малоприятное видение узкой, подозрительной физиономии Джакарра.
– Враль. Плут. Любил азартные игры. Для юмора ему требовалась мишень, жертва. Этого хватит? – В ответ последовал ничего не говорящий взгляд, и Вийя смогла отойти – словно метровый промежуток мог как‑то ее защитить.
– Разве у него не было фамилии? Семьи? И никто не любил его, не называл другом?
Сожаление в Брендоне переросло в угрызения совести.
– О родных он никогда не упоминал. Дружить с ним боялись из‑за злобного нрава. Что до фамилии... – Где‑то далеко эйя, поймав ее собственное раскаяние, пропели у нее в голове:
Тот, кто‑дарит‑камень‑огонь, хочет исправить зло, причиненное ушедшим. 
Все это не имело смысла. Вийя постаралась взять себя в руки.
– Нет – только ругательные клички. Грейвинг одно время спала с ним – это он привел к нам ее и Рыжика. Потом она выставила его из койки. – От разговоров ее тошнило – приходилось следить за дыханием. – Ну что, хватит теперь? – спросила она снова, уже не скрывая враждебности.
Брендон стал рядом с ней, заложив руки за спину и по‑прежнему загораживая ей дорогу.
– А как, по‑вашему, хватит или нет? Я хочу знать хоть что‑то о человеке, которого убил.
Вийя с трудом вернула мысли к неудачной попытке Джакарра захватить Дис. Перед ней замелькали картины: курьерский корабль Аркада, так эффектно разбившийся на углекислотном леднике; шок всего экипажа, когда Аркад был опознан; недолгое торжество Джакарра, попытавшегося взять Аркада и его спутников в заложники – и собравшегося убить их всех, когда его план провалился.
Вот Аркад, склонившийся над своим умирающим человеком, поворачивается и стреляет в скалу у себя над головой, – и обвал медленно, неотвратимо хоронит под собой Джакарра.
И последнее: лицо Аркада, который удерживает их всех на расстоянии, угрожая обрушить пещеру на них и на себя, если ему не дадут выслушать последние слова умирающего.
Он бы это сделал – она уже и тогда легко читала в нем. И она удерживала своих, пока охранник не умер и адреналиновый шок Аркада не преобразился в такое, что могли понять только эйя – и что напугало их.
Память, описав круг, вернула Вийю к настоящему. Нада кончать этот разговор – кончать во что бы то ни стало.

* * *

Ивард сел на краю площадки, охватив колени руками. Рядом чувствовалось тепло Эми, запах ее духов, ее тела, ее волос. Это пьянило его, вызывало восторг. Неподалеку эйя раскачивались перед келли, играющими на своем тринате, и пели тонко и визгливо, а люди – и чистюли, и простые – глядели на это с площадок и поручней, как завороженные. Ивард никогда еще не видел, чтобы эйя делали такое, а их мысли, насколько он их чувствовал, были совершенно непонятны. Спросить бы Вийю насчет этого. Но когда он попытался связаться с ней по просьбе Жаима, то ощутил черноту, от которой шарахнулся прочь.
– А что ты сделал, когда этот человек спустился к нам? – спросила Эми. – И кто такая Вийя?
– Капитан нашего корабля. Жаим думает, что Эренарх может быть с ней.
Они посмотрели в зал далеко внизу – там беспорядочно сновали Дулу, лишившись центра своего внимания.
– Должарианка? Та женщина с инопланетянами?
– Угу. Лента Архона соединяет меня с ней и с ними. Я как бы слышу их.
Эми провела пальцем по келлийской ленте на его запястье, не спеша убрать руку. Его охватила слабость.
– Это, наверное, очень странное чувство, – сказала она, склонившись к нему.
Их губы встретились, и на миг Ивард забыл обо всем. Потом площадка под ними качнулась, и Эми отодвинулась. Ивард увидел пьяные, мутные глаза парня, который недавно насмехался над ним.
– Данденус, – укоризненно сказала Эми.
Тот держался холодно, и от него разило алкоголем.
Ивард нюхнул еще раз, получше: от парня пахло обидой и недоброжелательностью. В руках он держал закупоренную бутылку игристого вина и два бокала.
Адресовав Иварду надменный смешок, он обратился к девушке:
– Рифтера у тебя еще не было, да?
Эми зарделась, и у Иварда упало сердце. Значит, вот почему она с ним? Потому что он рифтер, экзотическая игрушка? Марим использовала его, чтобы получить добычу из Мандалы. Неужели и Эми не лучше?
Но тут она посмотрела на него – не равнодушно‑вежливо, как все чистюли, а с любопытством и дружелюбием, всей кожей излучая симпатию.
Коснувшись его руки, она резко обернулась к Данденусу:
– Если бы не этот рифтер и не его друзья, мы бы теперь оплакивали всех троих сыновей Панарха. – Она указала в зал под собой, где еще недавно блистал Эренарх. – Он имеет свободный доступ к Эренарху – кто из твоей кичливой семейки может сказать о себе то же самое?
– Эренарх! – фыркнул Дандемус, слегка покачиваясь. – Не такая уж он важная птица. Есть другие, которые... – И он осекся, словно поняв, что зашел слишком далеко.
Ивард медленно встал, чувствуя, что Эми на него смотрит.
– Которые что? – Он знал, что Дулу вечно носятся со своей честью и долгом; настало время показать им, что рифтеры тоже знают в этом толк и притом не тратят слов попусту.
– Если ты спрашиваешь, то ответа все равно не поймешь, – молвил Данденус и, чувствуя, что отбрил рифтера недостаточно круто, сказал девушке: – Пойдем, Эми, этот безродный засранец тебя не стоит. – Он поставил бокалы на небольшую подставку у края площадки и стал открывать бутылку. – Я принес это для нас с тобой.
Ивард внезапно сообразил, что Данденус слишком пьян и сам не понимает, что делает. Бутылка зашипела, а Ивард метнулся вперед и оттолкнул Эми в сторону.
Раздался громкий хлопок, и что‑то долбануло Иварда по голове так, что искры из глаз посыпались. Боль заставила его рухнуть на колени.
– Ивард! – закричала Эми, и в глазах у него прояснилось.

* * *

– Поздно жалеть, – сказала Вийя Эренарху так жестко, как только могла. И скорее ощутила, чем увидела, его взгляд.
– Неужели вы, должарианцы, так практичны? – Пение далекого хора почти заглушало его голос, но юмор остался при нем. – А между тем ваша мифология кишит духами, как никакая другая. Хотел бы я знать, крепко ли Эсабиан спит по ночам. Анарис всегда спал плохо, хотя так и не сумел убить никого на Артелионе, как ни старался.
Задумчивый тон давал понять, что идея, руководящая им, временно ослабла.
Вийя вдохнула, выдохнула, сказала:
– Кого он хотел убить – Панарха? – В другое время эта мысль позабавила бы ее.
– Нет – с отцом он как раз неплохо ладил. Это на меня он ополчился, да с такой яростью, что я никогда не мог понять почему. На долю брата Галена тоже выпало несколько покушений – возможно, просто потому, что он оказался поблизости.
«Жаль, что ему не удалось», – злобно подумала Вийя, и эйя откликнулись издали:
Не одарить ли нам фи того, кто‑дарит‑камень‑огонь? 
НЕТ!  – в панике ответила Вийя, и келли вдали подхватили:
– Нет. 
От этого голова у нее закружилась еще сильнее, и стало трудно дышать. Тошнота упорно поднималась к горлу.
– Я утомил вас? – Он стоял совсем рядом, и голубые глаза, на одном уровне с ее собственными, смотрели пытливо. Она утешила себя мыслью, что чистюлям ее лицо представляется непроницаемой должарианской маской. – Вы знали Маркхема, – произнес он быстро, с обезоруживающей искренностью. – Знали уже после того, как он покинул панархистское общество. Здесь у нас насилие укрощено и проявляется большей частью в словах, тоне и жестах. Он... кого‑нибудь убивал? Как он справлялся с раскаянием, когда опасность оставалась позади и время позволяло пересматривать собственные действия раз за разом?
«Смерть каждого человека умаляет и меня», – так сказал ей Маркхем после их первой встречи.
Память снова цеплялась за прецеденты, хотя уже не находила в них убежища. Параллели встреч с Аркадом и с его другом отдавали иронией. В обоих случаях была перестрелка – и оба раза из‑за нее. Только Маркхем проявил тогда себя как рыцарь – спас беглянку, которая в последней отчаянной надежде обрести свободу бросилась к рифтерскому кораблю, который пришел пограбить рудник на астероиде.
Потом Маркхем расспрашивал ее, кто были эти люди и почему они преследовали ее. Когда он произнес ту фразу о смерти, она подумала, что это его собственные слова, и чуждость подобной идеи вызвала в ней интерес.
Она уже знала, что произойдет сейчас.
– «Смерть каждого человека умаляет и меня», – сказал Аркад. – Я нашел это в одной старой книге, когда был мальчишкой, и мы все спорили, что это значит, Маркхем и я, еще не понимая истинного смысла этих слов. А он...
– Да, – сказала она, отступая и отводя глаза.
Это удивило его, и в нем сформировался вопрос.
Пора нанести ответный удар. Немедленно.
– Но лишь пока необходимость выжить не брала верх над сантиментами. Он изменился, Аркад. Он перестал быть чистюлей, который знай себе философствует и предоставляет своим слугам убивать за него.
Она выпустила на волю часть своего гнева, слыша, как он окрашивает ее голос и придает остроту словам. Она знала, что люди боятся ее гнева.
Ей понадобилось время, чтобы привыкнуть к этому, но страх по крайней мере побуждал других держаться от нее на почтительном расстоянии.
Прикрываясь гневом, как щитом, она взглянула прямо в глаза Аркаду. Она стояла так близко, что слышала его дыхание, видела, как бьется пульс у него на виске, под мягкой прядью волос. Он не отвел взгляда, и зрачки его так расширились, что глаза потемнели. Все его внимание сосредоточилось на ней – этой опасности она уже подвергалась однажды. Все его эмоции сфокусировались на ней – кроме страха.
– И все‑таки он не выжил, – мягко сказал Аркад.

* * *

Ивард ахнул.
Когда пенистое вино вырвалось из бутылки, Данденус по закону противодействия слетел с площадки и понесся по воздуху, как комета, оставляя за собой желтый винный хвост, прямо к водяному шару. Режущий ухо визг эйя достиг высших нот. Ему вторили испуганные вопли молодежи, которая бросалась с платформы келли куда попало. Этот звук резал Иварда как ножом. Эми закрыла голову руками и завопила.
Послышались громкие взрывы, сопровождаемые градом искр, – ультразвук повредил деликатную электронику Садов. Водяной шар искривился, а когда Данденус плюхнулся в его середину, все еще сжимая в руке опустевшую бутылку, шар разлетелся, как новая звезда, на крошечные, бешено крутящиеся бриллианты.
Внизу темными дырами разверзлись рты ничего не понимающих Дулу. В хаос вклинился вой сирены, и включилась спасательная система: из стен ударили красные лучи, подхватывая барахтающихся в пространстве людей и водворяя их в безопасное место. Ивард увидел, как Данденус едет вниз головой, с обезумевшими глазами.
Но спасательная система не могла управиться со всем сразу. Бесчисленные водяные шарики ужасающе медленно, извиваясь, как взбесившиеся слизняки, летели к далекому полу. Похожие на муравьев фигурки внизу начали разбегаться во все стороны, но было поздно. Тысячи галлонов воды затопили павильон, переворачивая столы и сгоняя в мокрые груды Дулу в элегантных нарядах.
Эйя наконец умолкли и стояли совершенно неподвижно, взъерошив свой белый мех.
Ивард оторвался от катастрофы внизу и посмотрел на Эми. Она тоже смотрела на него, широко раскрыв глаза. Потом ее рот искривился, Ивард фыркнул, и обоих одолел припадок истерического смеха. Когда же он прошел, на них накатило совсем другое, к обоюдному их удовлетворению.

* * *

«И все‑таки он не выжил».
Гнев Вийи разгорелся еще сильнее.
Аркад отвел глаза на миг до того, как она приготовилась ударить, размозжить это лицо, чтобы хрустнули кости и брызнула серая жижа, чтобы эти глаза закрылись навеки.
– Вийя. – Она не сразу узнала голос Жаима. – Вийя. Пойдем‑ка отсюда. Какой‑то придурок повредил зону невесомости. Люди в панике, а эйя ведут себя странно. Ты сама‑то в порядке?
Желчь обжигала язык, но Вийя проглотила ее, подавив тошноту.
– Иду, – сказала она. Ушла от пытливого взгляда Жаима, почувствовала, как он вздрогнул. Поток усиливался. Эйя не понимали, что происходит, их мысли резонировали страхом. Иварда обуревала головокружительная смесь эмоций: торжество, желание, сожаление, что он рассердил Вийю. Келли сочувственно маячили на заднем плане со своим невысказанным вопросом.
Ей отчаянно хотелось уйти, побыть одной. Но она не сможет быть одна, пока не покинет Арес – или не умрет.
– Иду, – повторила она. – Все в порядке.

* * *

Ванн следовал за Жаимом, опытным глазом засекая то, что впереди. Эренарх, по всей видимости, был один с должарианкой, хотя эти двое даже отдаленно не напоминали любовников. Голубые глаза Брендона смотрели рассеянно, и он выглядел доброжелательным, но настороженным. Женщина вся подобралась, как кошка, и Ванн перехватил взгляд ее черных глаз, холодный и твердый, как вулканическая порода.
– Вот, выпил лишнего и заблудился, – жалобно сказал Эренарх.
Десантник вскипел. Значит, ему стало скучной он пошел прогуляться, да? Не понимает он, что ли, чем это грозит? Совсем дурак?
– Бургесс тоже любил это дело, – послышался голос сверху. Ванн круто повернулся, схватившись за бластер, но тут же расслабился, увидев Тате Кагу в его пузыре. Нуллер подплыл к голове Брендона вверх ногами, вынудив того запрокинуть голову. – О нем много чего болтали в период его регентства, – добавил профет.
– Мы всегда славились своей печенью, – ответил Эренарх.
– На Утерянной Земле некоторые считали печень вместилищем души. А твоя где помещается?
– Что – душа? – Эренарх улыбался вполне непринужденно. – Моя печенка успешно справляется с обеими функциями: фильтрует и выводит наружу отравляющие вещества.
Ванн не переставал наблюдать за окружающими, но эта беседа все больше поглощала его внимание.
– Еще немного такой деятельности – и она окаменеет, – сказал старик. Теперь он висел прямо перед Брендоном. – Кем ты тогда будешь – человеком или памятником?
– Аванзал Палаты Феникса уставлен моими предками. Все они мраморные и вряд ли двинутся с места.
Ванн был там только раз, но перед ним сразу возникла картина этой длинной галереи в Малом Дворце Мандалы, где стояли бюсты прежних Панархов и Кириархей.
Пузырь перевернулся, и лицо Тате Каги стало трудно рассмотреть.
– На этот счет есть разные мнения.
– «Чума на все мнения, – произнес Эренарх. – Мнение можно носить налицо и наизнанку». – Ванн понял, что это цитата, но не узнал ее.
– Хо! Чума! Жизнь или смерть – скорее последнее, а?
Брендон вместо ответа низко поклонился.
Пузырь взвился вверх.
– Вашти! Хорошо. Будь осторожен, детеныш Аркадов, – проверяй каждый раз, что показываешь: лицо или изнанку. – Ветер всколыхнул одежду стоящих, и нуллер улетел так быстро, что не угнаться.
– Показывай дорогу, – сказал Брендон Ванну.
Ванн повиновался. Его гнев сменился озабоченностью. Он ничего не понял из разговора, который только что слышал, но чувствовал, что оба собеседника поняли друг друга, – видимо, они владели каким‑то ключом, который ему не давался. Они даже как будто пришли к некоему решению, но он не знал к какому.
«Будем надеяться, что он решил убраться наконец из этого муравейника», – с мрачным юмором подумал Ванн, когда они двинулись по очередной извилистой лестнице.

* * *
СЕКТОР «АЛЬФА», АНГАР ШАТТЛОВ

Убийца стоял в толпе людей, ожидающих, когда высадятся последние беженцы с Артелиона, и прислушивался к разговорам. Преобладала праздничная атмосфера, и многие обсуждали достопамятную аварию, произошедшую ночью в Садах Аши.
Многие здесь, судя по всему, встречали своих близких. Никто не обращал внимания на неприметного субъекта в форме техника.
Убийца ждал терпеливо. Он не заговаривал ни с кем, и к нему никто не обращался.
Сзади послышались новые голоса. Убийца, хотя и не стал оборачиваться, узнал один из них.
«Твоя мишень – ларгист Архетипа и Ритуала, – говорил ему этот самый голос не далее как вчера. – Высокий, худой, угловатый. Если не в мантии своего колледжа, то, возможно, в трауре. Он единственный ларгист на борту курьера – ты его ни с кем не спутаешь. Удар надо нанести быстро, чтобы тебя не заметили, и чем меньше насилия ты при этом проявишь, тем лучше. Тела не трогай. Он везет нечто нужное мне, и если этого при нем не окажется, ты не выйдешь из шлюза. Если же ты справишься с задачей успешно и я получу то, что мне нужно, будут и другие задания – а вскоре, я надеюсь, и пост в новом правительстве».
Убийца улыбнулся.

* * *

Прозвенел вестник, и Фиэрин лит‑Кендриан прервала свои приготовления, недоумевая, кто мог нанести ей визит в этот час. Корабль должен был вот‑вот причалить.
Какая досада! Ей так важно выглядеть наилучшим образом, когда она высадится. «Если это снова пьяный Габундер, я, пожалуй, проявлю грубость».
Натянув на лицо отстраненно‑вежливую маску, она открыла дверь и удивилась, увидев вместо Габундера как раз того человека, который помог ей избавиться от приставаний старого дурака.
– Ранор? – Ее удивление сменилось тревогой, когда он коснулся ее запястья с крайней серьезностью на худом лице.
– Я должен поговорить с вами. Прошу вас, эгиос.
– Я пока еще не посвящена, – ответила она машинально. Теперь она уже не добавляла: «Сначала нужно, чтобы мой брат нашелся».
Ранор тряхнул головой, как бы показывая, что это ничего не значит. Он впервые называл ее этим потенциальным титулом – впервые проявлял непочтение.
– Входите, – сказала она и заперла за ним дверь.
– Я пришел просить – вернее, умолять – вас о помощи.
– Не хотите ли присесть?
Он, будто не слыша ее, в несколько шагов дошел до стены и повернулся лицом. Одну руку он запустил в растрепанные волосы. Она заметила, как дрожат у него пальцы, и ей стало еще тревожнее.
– В чем, собственно, дело?
– Не знаю, с чего начать. Я оказался... в странном положении. – Он дышал часто и говорил невнятно, как будто слова тянули из него клещами.
– Вы ни разу не говорили, что у вас какие‑то неприятности.
– Я... – Он снова прошелся по каюте, слишком быстро для такого маленького пространства. Он излучал напряжение, и Фиэрин почувствовала симптомы клаустрофобии.
– Ранор, мы сейчас причалим. Говорите, пожалуйста!
– Я думаю, вам можно довериться, – выпалил он. – Тут мои инстинкты меня еще не подводили.
Фиэрин усилием воли остановила приток крови к щекам: четырнадцать лет жизни с запятнанным именем, а потом еще и шумиха вокруг ее первого романа сделали ее чувствительной к намекам.
Но Ранор ничего не заметил.
– Можно я передам вам одну вещь? Только на время нашей высадки?
Она ожидала чего угодно – от зловещих признаний до объяснения в любви – и теперь лишь кивнула, пораженная.
– Видите ли, я думаю, что нахожусь в опасности. Но вас, конечно, не заподозрят, – быстро добавил он. – Только никому не говорите о моей просьбе. Никому, – подчеркнул он с внезапной силой, пылая темными глазами.
У Фиэрин по спине пробежал холодок. Пятнадцать лет назад какая‑то опасность, под влиянием которой люди ведут себя иррационально, существовала для нее разве что в видеоснах. Но, потеряв родных, она убедилась, что за улыбкой может скрываться насилие, и смерть всегда караулит рядом.
– Почему? – спросила она.
– Потому что, – ответил он, тяжело дыша, – я никому не могу сказать – то, чему меня обучали годами, преодолеть не так легко. Но я клянусь вам, что не замышляю ничего дурного... Вот... – Он полез в потайной карман на изнанке своей мантии и достал самый обычный чип. – Если вы возьмете это у меня... я заберу это, как только сочту, что опасность миновала. Вам не нужно ничего делать или говорить.
– Но что, если...
Он снова втянул в себя воздух.
– Если со мной что‑то случится? – Ранор криво улыбнулся. – Потому‑то я и прошу вас взять этот чип. Если что‑нибудь случится, передайте его адмиралу Найбергу. Никому больше не говорите, передайте в собственные руки... иначе вы тоже окажетесь под угрозой. – Он протянул ей чип, но рука его дрогнула от глухого толчка, сотрясшего корабль. Они причалили.
Фиэрин прикусила губу.
– Но... у меня есть связи. Один высокопоставленный Архон...
– Нет, – быстро сказал Ранор. – Найбергу или его заместителю. Вы сделаете это для меня?
– Сделаю. – Она протянула руку.
Он положил ей на ладонь чип, теплый и слегка влажный, сжал ее руку в своей и сказал:
– Пожалуйста, не просматривайте его. Ни одна система не гарантирует безопасности.
– Знаю, – улыбнулась она.
– Благодарю вас, – и поклонился низко, как подчиненный вышестоящему.
Что‑то в его манерах усилило ощущение озноба. Но прежде чем Фиэрин успела что‑то сказать, он отпер замок и вышел.

* * *

Ранор быстро отошел от каюты Фиэрин, придав лицу выработанное многолетней привычкой бесстрастное выражение.
Придя в собственную каюту, он опустился на койку и закрыл лицо руками.
Шок не отпускал его со дня Энкаинации Крисарха Брендона нур‑Аркада, когда он видел, как бомба уничтожила всех, кто собрался в Зале Слоновой Кости посмотреть, как Брендон принесет обеты Служения, – видел и ничем не мог помочь. Брендон так и не появился, и никто не мог объяснить почему.
Позже те немногие, что избежали взрыва, негодовали на то, что телохранители Брендона не сочли нужным предупредить гостей, не говоря уж о том, чтобы их эвакуировать. Но Ранор знал, что все не так просто: согласно последнему сообщению, которое он получил до того, как вся связь отказала, вся охрана Крисарха, несшая службу в тот день, была найдена мертвой в одном из подвалов дворца.
Однако Ранор был не в силах рассуждать: вместе с титулованными гостями, охранниками и слугами погибли его подруга, Льюсер ген Альтамон с Ансонии, и их неродившийся ребенок.
Много позже высокий, мускулистый капитан Флота, пробравшийся мимо должарских орудий, чтобы подобрать последних беженцев, похвалил Ранора за самоотверженность и присутствие духа. Эта похвала привела его в растерянность. Отупевший от горя, утративший смысл жизни, он лишь по привычке успокаивал впавших в истерику людей после взрыва и вел по лабиринтам дворца тех немногих, что пошли за ним.
Должарианцы захватили планету с жестокой быстротой, и только горсточка панархистов скрывалась в убежищах там и сям, надеясь связаться с кем‑нибудь за пределами Артелиона.
Ранор улетел одним из последних – он отвечал за связь. И все это время он носил при себе последнее звено, связывающее его с любимой: чип, который она снимала своей айной. Запись шла до ее последнего мгновения.
Ранор просматривал чип постоянно, несмотря на почти невыносимую боль. Он понимал, что это акт не только скорби, но и покаяния.
Он должен был быть там, с ней. 
Но лишь на борту курьерского корабля кадры, снятые Люсьер, вдруг отозвались у него в голове взрывом, как бомба, убившая его любимую.
Все еще сам не свой от горя, Ранор оказался перед выбором. Уничтожить чип и позволить разгромленному правительству собраться вновь – весьма возможно, вокруг тех лиц, которые, если верить отснятому, были в сговоре с Должаром? Или сказать правду и способствовать падению этих лиц?
Оправданием его молчанию могло бы послужить сохранение остатков Тысячи Солнц, но сохранятся ли они, если даже семья Панарха каким‑то образом причастна к измене? Психике Ранора была присуща склонность, а после он научился делать это на практике – сглаживать, поправлять, облегчать... прятать трещины шаткого сооружения. Социальная гармония была его призванием. С годами он отточил свой дар, налаживая отношения между высокопоставленными особами, уговаривая их и ублажая, чтобы дипломатический процесс шел красиво и без срывов.
Всякий диссонанс был для него сущим мучением. Однако его вера в систему разлетелась вместе с осколками той бомбы, и оскаленный череп хаоса, столь невообразимый до того дня, как Крисарх намеренно не явился на собственную Энкаинацию, ныне стал неоспоримым фактом.
Только личная преданность заставила его принять решение. Люсьер, новоиспеченная гражданка Тысячи Солнц, доверила это свое завещание ему – умерла, передавая ему последнюю волю. Хотя смысл его жизни умер вместе с ней, его долг позаботиться о том, чтобы ее смерть не была напрасной.
Ранор встал и побросал свои скудные пожитки в чемодан. Последним был оригинал чипа, и Ранор подумал, не сунуть ли и его туда же.
Ненужная потеря времени.
Ранор закрыл глаза и еще раз пересмотрел процесс, приведший его к решению. Он использовал долгий перелет до Ареса, чтобы обдумать последствия случившегося.
Курьерские корабли ходят в обоих направлениях. Когда пассажиры получат новости с Ареса, на Аресе услышат о них – в том числе и о ларгисте, пережившем побоище на Энкаинации. Ларгисте, чья подруга была репортером, хотя и происходила с планеты, не входящей пока в Панархию.
Люди, куда более чем он опытные в политических интригах, предположат – поймут,  – что чип, лежащий сейчас у него на койке, существует.
Нужно было сделать копию и найти среди своих попутчиков такого, которому эту копию можно доверить.
В этом он был специалист. Он бродил среди пассажиров, проявляя себя хорошим слушателем, как его учили. Тот, кого он выберет, прежде всего должен быть Дулу. К этому выводу Ранор пришел очень быстро. Население станции теперь утроилось, и у Найберга забот по горло. Только Дулу сможет пробиться к нему на прием – Ранор уж внушит своему избраннику, что встреча должна происходить с глазу на глаз. Кроме того...
Только не офицер, решил Ранор. Они в большинстве своем преданны Панарху. Ранор не верил, что офицер не останется глух к его просьбе не просматривать чип, в то время как штатский, воспитанный на культе этикета и честного слова, мог воздержаться.
«Скорее всего я никогда не узнаю, предаст она меня или нет», – подумал Ранор, представив себе красивое лицо Фиэрин лит‑Кендриан.
Он выбрал ее, руководствуясь инстинктом, а не логикой. Логика исключила бы ее сразу и предложила кого‑то еще – хотя бы пьяного дурака Габундера. У этого мозги до того пропитались алкоголем, что он готов на все, лишь бы обеспечить себе гарантированный запас спиртного и благополучно упиться до смерти. Он потерял все: семью, дом и положение в обществе, когда должарианцы взорвали Узел в небе над Артелионом.
Молодая Кендриан за свою совсем короткую жизнь умудрилась собрать о себе множество сплетен. Имя Кендрианов оказалось запятнанным: родители Фиэрин и ведущие специалисты их концерна были убиты, а в преступлении обвинили ее брата, который сбежал к рифтерам и стал жить под вымышленным именем.
Фиэрин стала управлять семейным делом, как только смогла, но титул принять отказалась. «Мой брат не убийца», – утверждала она, хотя Ранору этого не говорила. Они с ней никогда не говорили о столь серьезных вещах. Сплетня всегда тянулась за ней, как шорох шлейфа по мраморному полу. «Я не стану устраивать Энкаинации, пока мы не узнаем правды и Джесимар не займет свое место», – заявила она. Подобный альтруизм был крайне редким явлением.
Зато другие сплетни уверяли, что она связана с Архоном Тау Шривашти, известным своими политическими махинациями.
Легкое дрожание корабля нарушило мысли Ранора: это открылся шлюз.
Дело сделано. Остается высадиться и следить по мере возможности за событиями, которым он дал ход.
Ранор взял чемодан. С его души и ума будто камень свалился. Казалось, что Люсьер где‑то здесь, близко; он трепетал от нежности, идя по длинному коридору к переднему шлюзу и размышляя о бесконечности.

* * *

Фиэрин приказала пальцам не дрожать, когда содрогнулся корабль. Зажегся огонек коммуникатора, и она включила динамик.
– Корабль причалил к станции. Пассажиров просят пройти к выходу. Тем, кто нуждается в жилом помещении, следует...
Фиэрин снова выключила звук. Тау найдет ей местечко – уж в этом она не сомневалась.
Она села, изучая эффект бриллиантов, которыми украсила волосы. Из зеркала на нее глянули серебристо‑серые глаза, большие и чуть раскосые, в обрамлении темных ресниц и крылатых бровей. У брата глаза такие же – они сразу привлекают внимание при кофейных лицах и иссиня‑черных волосах.
Руки коснулись тугого корсажа, где под вышивкой и кружевом был спрятан чип Ранора. Фиэрин выбрала это место не без юмора – оно хорошо сочеталось с манией секретности, одолевшей беднягу.
Не сказать ли об этом Тау, не отдать ли ему чип на сохранение, пока Ранор не заберет? Ведь у Тау возможностей куда больше, чем у нее. И он обожает секреты. Прямо как мальчишка.
Вот подивится он, когда она расскажет.
А может, нет? Его реакцию предугадать трудно. По большей части он был добр к ней, а когда не был, осыпал ее после подарками; очаровательный, но совершенно непредсказуемый партнер и в постели, и вне ее. От него веяло властью и милостями. Фиэрин купалась в восхищении и зависти его друзей. Но, отдалившись от его орбиты, она стала слышать гнусные сплетни и замечать полные ненависти взгляды. Как она недавно выяснила, Тау любили далеко не все.
Эта двойственность заставила ее колебаться. Да, она любит его, но каков он – этот любимый ею человек?
«Он обещал, что использует все свои связи, чтобы найти моего брата и обелить его имя». Ну что ж, Джесимара нашли; она узнала это из компьютерной базы новостей на корабле, который ввез их на Арес со сборного пункта в системе, еще не захваченной рифтерами Эсабиана. Но согласно этой информации, брат находится в заключении.
Она вынесла свой кофр в коридор.
«Тау имеет власть освободить Джеса, и если он не лгал мне, то уже употребил эту власть. Если Джес на свободе, я поверю Тау, потому что буду знать, что он верит мне. Если Джес на свободе, я доверю Тау чип Ранора».
Она завернула за угол как раз вовремя, чтобы увидеть высокий силуэт Ранора, в числе других входящего в шлюз. И немного ускорила шаг, решив, что высадиться вместе с ним будет красивым жестом.
Она вошла в шлюз последней. От Ранора ее отделяла суетливая кучка техников, которые все время подпрыгивали, чтобы заглянуть через головы других. С расстояния нескольких метров она видела, что Ранор бледен, но спокоен. Ей хотелось добраться до него и сжать его локоть, чтобы подбодрить.
Причал кишел встречающими, которые хлынули вперед, увидев пассажиров. Сердце Фиэрин забилось сильнее, когда она разглядела в толпе ястребиное лицо Тау. Значит, он пришел, а не просто прислал Фелтона, к чему она себя готовила.
«Очень хороший знак», – радостно подумала она, высматривая рядом с ним Джеса. Вот был бы сюрприз!
Первых пассажиров уже сжимали в объятиях, и слышались радостные возгласы. Но Ранор шел один.
А вот его никто не встречает. 
Фиэрин с горячим сочувствием подумала о его погибшей подруге. Сейчас он мог бы идти об руку с ней! Может, Тау и для него найдет место на своей громадной яхте?
Фиэрин заторопилась вперед, а Ранор как раз в это время дошел до толпы на пирсе.
Очередной напор человеческой массы едва не поглотил его. Фиэрин прочистила горло, чтобы позвать Ранора, но тут он дернулся и крутнулся волчком, широко раскрыв глаза.
Боль и шок, пронизавшие Фиэрин, отразились на лице Ранора. Их глаза встретились на долгое мгновение; рев толпы отошел куда‑то вдаль, и время заместило ход. Казалось, что темные глаза, молят ее: «Помни, помни!»
Потом они закатились, и Ранор упал в толпу.
Раздались крики, и Фиэрин бросилась вперед. Над телом Ранора склонились. Тау использовал свою власть, чтобы оттеснить толпу назад, подошел к Ранору, длинными пальцами умело проверил пульс и просунул руку под мантию, чтобы прослушать сердце.
«Ранор был прав. Ему грозила опасность», – подумала Фиэрин, и холодок внутри сменился, ледяными торосами ужаса. Она поборола желание потрогать чип у себя за корсетом: тот, кто это сделал, может следить и за другими пассажирами – не найдется ли у ларгиста сообщник?
Тау, все еще склоненный над Ранором, поднял голову.
– Вызовите медиков, быстро, – сказал он тем, что стояли у стенного пульта, и встретился глазами с Фиэрин.
Приветливая улыбка преобразила его напряженное лицо, и он медленно распрямился, сказав другим доброхотам:
– Постерегите его, ладно? – потом протянул руку и произнес с нежностью: – Фиэрин.
Она взяла его руку в свои, чувствуя силу, таящуюся под гладкой тканью камзола.
– Этому человеку уже ничем не поможешь, – сказал Тау. – Мы здесь только мешаем.
«Бедный Ранор», – чуть было не сказала Фиэрин, но страх удержал ее. Радуясь, что можно уйти, она приноравливалась к широкому шагу Тау, и толпа расступалась перед ними.
Фиэрин вдруг стало невмоготу. Рассудительность покинула ее, и она произнесла:
– Джес на свободе?
Золотистые глаза Тау на миг сузились и тут же приобрели привычное ей выражение ласкового юмора.
– Хотел бы я ответить тебе утвердительно, дорогая. Но возникли некоторые... осложнения.
– Что за осложнения? Он не убивал наших родителей, я же тебе говорила. Он не мог.
Тау сжал ее руку в своей ровно настолько, чтобы прервать ее речь.
– Юстициалы потребуют доказательств. Пока что они утверждают, что все улики против него. Я занимаюсь этим и впредь тоже буду действовать в его пользу. Но, дитя мое, если ты будешь кричать об этом во всех коридорах, то отнюдь не облегчишь мне задачу.
Она посмотрела ему в лицо, такое красивое и такое непроницаемое. Можно ли ему доверять? Она снова увидела, как падает Ранор. Теперь ее всю жизнь будет преследовать боль и мольба в его глазах за миг до смерти.
– Хорошо, – сказала она, принудив себя улыбнуться. – Я подожду.
И чип Ранора тоже подождет. 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

11

– Вы, как и мои наставники на Артелионе, много раз цитировали Полярности вашего предка, – сказал Анарис. – Но я никогда не понимал до конца, что Джаспар Аркад хотел ими сказать.
– А как по‑твоему? – улыбнулся Геласаар.
– Мой отец думает, что первая из них – пророчество. «Правитель Вселенной – правитель ничей; власть над мирами держит крепче цепей». Вы правили Вселенной, а теперь не правите ничем. И скоро начнется последний этап нашего путешествия, в конце которого вас ждет Геенна.
Панарх засмеялся легко, почти беззлобно.
– Полярности – это не пророчества, но твой отец поймет их истинный смысл достаточно скоро.
– Я думаю, Полярности – это плоды размышлений о пределах власти, – сказал Анарис, играя своим дираж'у.
– Весьма нехарактерный вывод для должарианца. Мы хорошо тебя выучили.
– Ваш предок основал звездную империю, но его ограничивала теория относительности. Теперь, когда Сердце Хроноса в наших руках, эти ограничения теряют свою силу.
Панарх покачал головой:
– Твоему отцу этого не уразуметь, Анарис, но ты‑то должен.
Анарис промолчал. Одним рывком он развязал все узлы на дираж'у и натянул его, как струну.
– Самым большим ограничением для нашей власти всегда было человеческое сердце во всем его бесконечном разнообразии, – продолжал Панарх. – Самая мощная техника бессильна против него.
– То урианское устройство, которым владеет сейчас мой отец, находилось в пределах вашей досягаемости семьсот лет, и вы его упустили. – Анарис подался вперед. – С такой мощью все, что принадлежало вам, станет лишь мельчайшей частицей моего наследия.
– Я всегда был ничьим правителем, – спокойно ответил Геласаар. – Если годы на Артелионе не научили тебя этому, твое наследие будет еще меньше.

* * *
ЮЖНЫЙ ОКТАНТ ФЕНИКСА. «КУЛАК ДОЛЖАРА».

В гулком холодном пространстве второго переднего швартовочного отсека гуляли сквозняки. Моррийон содрогнулся.
Анарис же стоял как ни в чем не бывало, окруженный своей тарканской гвардией. Их силуэты вырисовывались на фоне космоса, который был виден в распахнутый люк отсека. Там, лишь слегка искаженный силовым полем шлюза, висел тонкий, как оса, эсминец – так близко, что Моррийон ясно видел эмблему на его корпусе: странная, круглая, с узкими полями шапка, надсаженная на крест, и все вместе заключено в пентаграмму.
«Самеди». Бог смерти на Утерянной Земле.  Моррийон пожалел, что эмблема попалась ему на глаза. Присущий ему рационализм разрушился среди верящих в демонов должарианцев, и он счел это дурным предзнаменованием.
В задней части отсека послышалось шипение: это прибыла капсула транстуба. Ее люк открылся, и вышел взвод тарканцев. Они выстроились по обе стороны люка, и оттуда потянулась вереница пожилых мужчин и женщин в тюремной одежде. Моррийон заметил, как подтянулись тарканцы, когда последние панархисты вышли в отсек: легкая, прямая фигура Геласаара хай‑Аркада вызывала уважение даже в столь плачевных обстоятельствах.
Пленники шли медленно, стесняемые повышенной гравитацией. Шарканье их ног отдавалось эхом в ангаре. Тарканцы не подгоняли их.
Панархисты остановились напротив Анариса и его охраны. Свет, блеснувший у борта «Самеди», приобрел угловатую форму шаттла, идущего к «Кулаку Должара». Анарис наблюдал за ним неподвижно, не глядя на пленников.
Легкое движение привлекло внимание Моррийона. Лица панархистов оставались непроницаемыми, но некоторые из них слегка пошевелились. Как бы стали чуть потеснее – инстинктивное желание сомкнуть ряды, как решил позднее Моррийон. Но их предводитель, как и Анарис, стоял неподвижно, следя за приближением шаттла.
Транстуб зашипел снова, и Моррийону не нужно было оборачиваться, чтобы посмотреть, кто прибыл на этот раз: в отсеке как будто похолодало, и атмосфера наэлектризовалась.
Краем глаза бори увидел, как Эсабиан, выйдя вперед, стал между Анарисом и панархистами. Барродах, как всегда, тенью следовал за ним. Проследив за взглядом своего земляка, Моррийон заметил мерцающий фасеточный глаз имиджера, снимающий все, что происходит в отсеке.
Еще одна пропагандистская лента для гиперсвязи. 
Барродах, судя по всему, поставил имиджер в наиболее выгодной позиции: чтобы привлечь максимум внимания к своему господину.
При всем своем презрении к панархистам он использует их, чтобы подчеркнуть превосходство Эсабиана. 
Моррийон, подумав, что они с Барродахом, видимо, мыслят одинаково, вернул свое внимание к шаттлу. Тот завис у самого отсека, и миг спустя низкий гул швартовочного луча пронизал бори до костей. Затем шаттл прошел сквозь шлюзовое поле, излучая световые кольца, и остановился на палубе отсека в характерном ореоле коронного разряда.
После продолжительного момента, который победители и побежденные провели в общем молчании, трап шаттла рывком опустился. Наверху показался высокий человек с унылым лицом, в аляповатой капитанской форме и с маленьким ящичком в костлявых руках.
Эммет Быстрорук, капитан «Самеди». Его внешность не внушала доверия. «Хорошо, – подумал Моррийон, – что большинство тарканцев и обслуживающего персонала, сопровождающих Анариса до Геенны, уже находятся на рифтерском эсминце». Они инспектируют корабль и устанавливают на нем системы блокирования информации и прочую технику контроля, разработанную им, Моррийоном.
Капитан начал спускаться по трапу, переводя взгляд с Эсабиана на Панарха. Он, видимо, совсем забыл о высокой гравитации, потому что споткнулся, замахал руками и шлепнулся, лишь в самый последний момент успев сгруппироваться.
Ящичек, который он держал, раскрылся. Аватар при этом не проявил никакой реакции, Барродах же затаил дыхание, и только это дало Моррийону понять, что маленький серебряный шар, который выкатился наружу, имеет какое‑то значение.
Шар хлопнулся на трап с молниеносной быстротой, и что‑то в его падении насторожило Моррийона: шар ни разу не подскочил и не произвел ни малейшего звука. Он покатился вниз по трапу и остановился, как только достиг палубы, менее чем в метре от Анариса.
«Сердце Хроноса», – с нервным содроганием понял Моррийон.
Барродах двинулся к шару, но Анарис наклонился и поднял его сам. Этот наклон занял не больше мгновения, но Моррийон, привыкший следить за каждым движением своего господина, увидел, как сократились мускулы Анариса, словно тот получил электрический шок.
Но Анарис тут же и выпрямился, поворачивая шар в руке. Все взоры были прикованы к этому странному предмету, который казался массивным и невесомым одновременно. Моррийон, оторвавшись от шара, посмотрел на Анарнса и увидел капли пота у корней его волос.
Что случилось? Неужели все дело в шаре? 
«Вряд ли», – подумал Моррийон.
Тем временем Анарис с поклоном вложил шар в руку отца и вернулся на прежнее место. Его взор, мрачный и настороженный, напомнил Моррийону канун того дня, когда Анариса ввели в права наследства. Тогда Анарис занимался пси‑экспериментом, и Моррийон его за этим застал. Должарианцы беспощадно искореняли всякие следы хорейских дарований в своем потомстве. Хотя Анарис остался единственным наследником, Моррийон знал, что Эсабиан без колебаний казнит сына, узнав о его таланте.
«Должно быть, эта сфера обладает чем‑то вроде пси‑резонанса».
Моррийон заставил себя смотреть на Аватара. Тот взвесил шар на ладони, совершенно, видимо, поглощенный его странными свойствами. Барродах тоже не сводил глаз с господина и отвел их в сторону только раз, когда злосчастный рифтерский капитан с трудом взгромоздился на ноги. Моррийон незаметно испустил долгий вдох облегчения. Хорошо, что они будут далеко от этой проклятой сферы, пока ее не доставят на Пожиратель Солнц, где она должна выполнить какую‑то свою задачу.
Рифтер, хромая и потирая плечо, спустился вниз и нерешительно посмотрел на Барродаха. Тот подошел к нему и стал говорить что‑то тихо и настойчиво.
Бросив на бори взгляд, выражавший страх и недоверие, Быстрорук захромал обратно по трапу. Барродах украдкой посмотрел на Эсабиана, по‑прежнему поглощенного сферой.
«Панарх для Аватара уже мертвец», – подумал Моррийон. Человек меньшего калибра стал бы злорадствовать, но Эсабиан потерял интерес к Панарху, как только тот доказал свою слабость, потерпев поражение. Теперь Панарх – всего лишь предмет, необходимый для завершения ритуала.
Барродах, словно подтверждая его мысли, сделал знак тарканцам, и они погнали узников по трапу вслед за рифтером.
Моррийон, убедившись, что реакции Анариса никто не заметил, стал следить за Панархом. Последний взгляд Геласаара был посвящен не Эсабиану – казалось, что эти двое вовсе не замечают друг друга.
Нет, светлые глаза Панарха остановились на сыне Эсабиана. Он смотрел задумчиво, но о чем он думал, прочесть было нельзя. Затем он повернулся, неторопливо поднялся по трапу и исчез внутри шаттла.
Моррийон перевел дыхание, которое сдерживал, сам не зная почему. Теперь в огромном отсеке остались только должарианцы и те, кто им служил.
Эсабиан оторвался от шара и посмотрел на сына.
– Анарис ахриш‑Эсабиан, – гулко загремел в холодном пространстве его голос, – из рода Дола, заверши мой палиах и вернись, чтобы стать по правую руку от меня.
– Все будет так, как ты велишь, отец мой. – Анарис низко поклонился и зашагал по трапу, а Моррийон поспешил за ним, чувствуя, как взгляд Барродаха сверлит ему спину.

* * *
АРЕС

Шаттл снялся с палубы и вышел сквозь шлюзовое поле, сверкая вспышками света, а потом устремился к рифтерскому эсминцу. Экран погас.
Найберг угрюмо отвернулся от пульта. Коммандср Антон Фазо ощутил его боль, как собственную.
– Хватит ли у нас данных, чтобы определить координаты корабля?
Вице‑адмирал Дамана Уилсонс, начальник связи Ареса, кивнула.
– Криптографы полностью расшифровали заголовки должарских гипердепеш. Вы позволите?
Адмирал молча махнул рукой – такие неформальные жесты он позволял себе только с теми, с кем проработал не один десяток лет и кому доверял.
Уилсонс поднялась с присущей возрасту осторожностью и прошла к пульту. Ее белые волосы засветились в полумраке адмиральского кабинета, когда она коснулась клавиш.
Фазо чувствовал, что ему дуют в шею. Тианьги Найберга было настроено на осень, какой ее видят нижнесторонние: прохладный, почти холодный воздух отдавал запахом тлевших листьев. Для них это было привычно, но в комнате находился и четвертый человек.
– Согласно нашей информации, «Самеди» находится вот здесь, на краю красного сектора Южного октанта Феникса. – Уилсонс застучала по клавишам, и световые линии, повинуясь ее пальцам, расчерчивали экран. – Геенна, как вы знаете, помещается здесь, в верхней части Южного Феникса по направлению к Рифту, а «Кулак Должара» шел с Артелиона. – Она посмотрела на четвертого человека: – Ваша стратегия срабатывает превосходно, капитан Нг. Движение кораблей в ответ на нашу дезинформацию показывает, что Пожиратель Солнц должен находиться где‑то в Рифте за пределами Южного Феникса, и координаты кораблей, засеченные во время этой передачи, подтверждают это.
Нг кивнула. Если она и знала, как редко Найберг приглашает капитанов кораблей на такого рода совещания, то не показывала виду.
– И все‑таки это оставляет нам пространство около полумиллиона кубических световых лет. Гностор говорит, что его информации пока недостаточно, чтобы как‑то сузить район поиска.
– В любом случае, – сказала Уилсонс, – учитывая, что Арес у нас вот здесь, – экран прочертила еще одна линия, – у нас остается не более десяти дней для отправки спасательной экспедиции.
– А если не успеем? – спросил адмирал, плотно сжав губы.
– Тогда мы прибудем на Геенну, когда его величество уже высадится – и поскольку должарианцы, безусловно, уничтожат орбитальные мониторы, а мы об этой планете полностью ничего не знаем, мы можем никогда его не найти.
Найберг снова отвернулся к своему стенному панно, ничего не сказав.
– Даже если изоляты не найдут его первым, – ровным голосом заметила Нг.
– В то же время, – сказала Уилсонс, – нам теперь известно, что некоторые члены Малого Совета еще живы: Банкту, Хоу, Кри, Пераклес и адмирад Карр.
«Тем больше причин снарядить экспедицию», – подумал Фазо. И тем понятнее, почему Флот не может сделать этого по собственной инициативе. Если верховный адмирал жив, Найберг вправе командовать Флотом не более чем Эренарх вправе возглавить правительство при живом Панархе.
– Десять дней, – повторил Найберг, глядя в пространство.
От напряжения у Фазо сводило затылок. Он прикинул в уме их боеспособность – к сожалению, это было совсем несложной задачей. К «Грозному» в ремонтных отсеках Колпака добавился еще один крейсер – «Малабор», поврежденный в системе Гелласа. Значит, у них три новых крейсера, считая «Мбва Кали», патрулирующего теперь в их системе. Три крейсера, горстка эсминцев и множество малых кораблей. Вот с чем им приходится вести войну против снаряженного супероружием флота Эсабиана. Если только не стянуть сюда весь Флот.  Но это прерогатива правительства – или верховного адмирала, которые сейчас совместно следуют на Геенну.
– Есть какие‑нибудь признаки того, что правительство за этот срок сформируется? – не оборачиваясь, спросил Найберг.
– Семьи Служителей образовали несколько фракций, сэр, – ответил Фазо. – Активность их весьма высока, но ни о чем определенном наши источники не докладывают.
«Более деликатно я не могу изобразить зубы и когти, сквозящие за улыбающимися масками наших Дулу».
Теперь адмирал обернулся, и Фазо почувствовал на себе его взгляд.
– А что Эренарх?
Коммандер с болью в сердце посмотрел на перстень у себя на руке. Рубиновые глаза сфинксов мигнули ему в полумраке.
– Не знаю. Он ведет активную светскую жизнь, но...
– Вы ничего больше не узнали о том, как он покинул Артелион?
– Ничего.
– Мы просматривали всю информацию с приходящих сюда кораблей, – добавила Уилсонс, – и этот пункт – один из главнейших в программе поиска. Но до сих пор мы не обнаружили ничего такого, чего бы уже не знали. – Она с усталым видом потерла глаза.
Найберг посмотрел на портрет Геласаара хай‑Аркада, сорок седьмого на Изумрудном Троне. Даже Фазо, начальник службы безопасности, знал, что адмирал делится с ним далеко не всем; Найберг был очень скрытным человеком. Но эта неопределенность, конечно, тяжело сказывалась на адмирале.
– Кто‑то явно хочет, чтобы так все и продолжалось, – сказал Фазо. – Да еще вчерашнее убийство в секторе «Альфа».
– Ларгист?
– Да. Он был на Артелионе, ассистировал некой Люсьер ген Альтамон, художнице с Ансонии: она делала репортаж о том, как идет процесс принятия этой планеты в Панархию. Она погибла на Энкаинации.
– А дальше?
Фазо повернулся к Уилсонс, которая села на свое место.
– Как я уже говорила, в файлах корабля ничего нового не найдено, но в наших записях отыскался видеочип об этой женщине, сделанный организацией «Стелла‑Новости» за месяц до Энкаинации. Там видно, что она пользовалась айной.
Найберг посмотрел на Фазо. Тот покачал головой.
– Ни на теле, ни в каюте, которую занимают убитый, ничего не обнаружено. Мы опросили других пассажиров, но больше для порядка: он был убит нейробластером, что обычно предполагает заказное убийство. Это может быть как‑то связано с изувеченным трупом, который мы нашли всего несколько часов спустя в подземном транспортном туннеле «Альфы». Этот умер от нейротоксина – из тех, что действует медленно и болезненно.
Найберг со вздохом сел за свой письменный стол, поставил на него локти и потер лоб кончиками пальцев.
– Я думаю, мы можем допустить, что запись Энкаинации существовала – по крайней мере до недавнего времени. Но пользы нам от этого никакой. Хотите что‑нибудь добавить, капитан?
– Нет. Вот только... интуиция, если хотите: Эренарх нас еще удивит.
Найберг в ответ только вежливо поклонился, а Уилсонс и Фазо переглянулись. Между собой они говорили бы свободно, но при Нг, величине в основном неизвестной, придерживались этикета.
«Зачем она, собственно, здесь?»
Как Фазо ни восхищался Нг и ее послужным списком, он опешил, когда Найберг поместил ее к нему в штат, и сегодняшнее ее присутствие тоже его удивило. Найберг пока не прибегал к услугам независимых капитанов крейсеров, которые, выполняя поставленные им задачи, плевать хотели на тщательно разработанную инфраструктуру Главного Командования.
– У нас мало времени, – сказал Найберг. – Надо форсировать вопрос, чтобы принять решение – одно или другое. Адмирал, – обратился он к Уилсонс, – не могли бы мы привязать известие о десятидневном сроке к одному из только что прибывших курьерских кораблей? Я хочу объявить об этом, не раскрывая истинного источника.
Уилсонс, видимо, не удивившись, кивнула:
– Это очень просто. Значит, изображение вам не нужно?
– Нет. Видеокадры будет трудно объяснить, вам не кажется? – Он угрюмо улыбнулся, глядя сразу на Уилсонс и Нг. – Есть и другая причина. Коммандер Фазо полагает, что в проекте «Юпитер» существует утечка. Если мы ограничим информацию в нашем сообщении, тот, кто повинен в этой утечке, может выдать, что знает слишком много. – И Найберг, не дожидаясь ответа, сказал Фазо: – Коммандер, я хочу, чтобы вы наблюдали за светскими мероприятиями на онейле. Ваш человек Ванн прекрасно справляется с работой у Эренарха, но нам нужно побольше сведений о людях, с которыми тот общается.
Фазо послушно кивнул.
– Капитан, – продолжал адмирал, – прозондируйте, пожалуйста, ваш экипаж, да и другие, если хотите, относительно экспедиции на Геенну. Только без намеков, что таковая планируется, – не хочу, чтобы нас толкали под руку.
– Прошу прощения, сэр, но я уже начала.
Найберг несколько просветлел.
– Я так и думал. – И снова помрачнел, еще более сосредоточенно. – Но помните, что экспедиция может и не состояться. Нельзя противиться правительству, каким бы оно ни сложилось, – тогда мы даже остатков Панархии не сбережем.
И Фазо вдруг понял, зачем здесь Нг. Какое бы правительство ни сформировали штатские, оно продержится очень недолго, если поднимут голову старые капитанские кадры Семиона. «Нечего хихикать над тем, как дерутся за власть штатские», – подумал Фазо, когда Найберг отпустил их. Все эти постельные и бальные игры – цветочки по сравнению с Кестлером, шо‑Бостианом или Имри.
У двери Фазо оглянулся. Найберг так и не двинулся с места: он смотрел на портрет Панарха, и его мысли, видимо, витали за тысячу световых лет отсюда.
Унаследовал ли хоть что‑нибудь из целеустремленности и прозорливости этого человека его последний сын? Фазо покачал головой и вышел.
«"Он еще нас удивит". Надеюсь, ради общего блага, что Нг права».

* * *

Локри отвел глаза от черной космической голографии на потолке. Посетитель? Опять? Снится ему, что ли?
Нет – вестник и правда светился.
Локри встал, ожидая, когда откроется дверь для посетителей. Она открылась, и он увидел вместо беззаботной усмешки Марим или полузабытого лица сестры физиономию старого Монтроза. Локри плюхнулся в кресло на своей стороне от дипластовой перегородки, не скрывая отсутствия энтузиазма.
Монтроз угрюмо улыбнулся.
– Стало быть, Марим уже здесь побывала и сообщила тебе добрую весть?
Удивление немного разомкнуло тугой обруч гнева и боли, когда Локри узнал, что его сестра жива и находится здесь, на Аресе. Даже арест не поразил его так сильно: призрак сестры преследовал его с тех самых пор, как он покинул Ториган.
– Да, – сказал он.
– Но она пока еще к тебе не приходила, верно?
– Ты по делу или как? – приподнялся Локри.
– Нет, потрепаться – мне ведь делать нечего при двух‑то работах.
Локри протяжно вздохнул, почувствовав вдруг, что устал до смерти.
– Виноват. Говори, я слушаю.
– Извинения приняты. – Монтроз уперся руками в колени и подался вперед. – Она живет на яхте Шривашти. Тебе это о чем‑нибудь говорит?
– Он кто – Архон Тимбервелла? – Локри пожал плечами. – О нем разное болтали, насколько я помню. Интриги чистюль давно уже перестали меня занимать.
– Советую тебе заинтересоваться ими заново. Я пришел сказать, что не думаю, чтобы сестра к тебе пришла, – но не по той причине, которая может первой прийти тебе на ум.
– Спасибо за заботу, только в игры со мной играть не надо.
– Это не игры, но и правды пока не видать, – пробурчал Монтроз. – Одни догадки. Главная из них вот какая: твоя сестра не придет потому, что боится за свою жизнь. И за твою тоже, хотя тебе тут гораздо безопаснее.
– Это здесь‑то? – Локри обвел рукой блок № 1, самое укрепленное помещение на Аресе.
– До тебя уж никто не доберется.
– Но кому нужно убивать Фиэрин?
– А родителей твоих кому надо было убивать?
– Мне, – с горечью засмеялся Локри. – Спроси чистюль, они скажут.
Монтроз только фыркнул.
– Стряпня на Аркада отнимает у меня не больше пары часов в день, – пока он не начинает развлекаться – если начинает. Поэтому я помогаю в госпитале и слышу там много разного. – Он помолчал.
– Я тебя слушаю.
– Может, тут никакой связи и нет, но один из пассажиров с корабля, на котором прибыла твоя сестра, был убит, как только вышел из шлюза. Еще одного только что вызвали на дуэль. Двух других поразила загадочная сыпь – такой побочный эффект дает нелегальная сыворотка правды.
Локри снова охватил гнев. На Монтроза, на сестру, на родителей, на себя самого. Особенно на себя и на свою полную беспомощность.
– Родителей убили в пятьдесят первом – четырнадцать лет назад. Не вижу, как все это может быть связано с ними, включая и проблемы, которые могли появиться у Фиэрин.
– Я говорю только то, что вижу, – пожал плечами Монтоз. – Твоя сестра ведет себя осмотрительно, очень осмотрительно. Появляется всюду со Шривашти, но в тех редких случаях, когда бывает одна, говорит со странными людьми. С Жаимом. С Ивардом...
– С экипажем «Телварны». – Перед Локри забрезжила надежда.
– Я буду знать больше, если она случайно окажется рядом со мной в транстубе, – засмеялся Монтроз.
Локри покачал головой – надежда развеялась в холодном свете логики.
– Зачем ты ей сдался? Раз она знает, с кем я летал, то знает, что и проклятый Аркад был с нами. Если уж кто и способен помочь ей – или мне, если она помнит о моем существовании, – то это твой Эренарх.
– Неправда. Ты, наверное, наслушался эту шалаву Марим. Ты же знаешь, что ее не интересует ничего, что не касается ее особы, и она ни шиша в этом не смыслит.
– Уж не хочешь ли ты сказать, что у Аркада нет никакой власти?
– Трудный вопрос, – поджал губы Монтроз. – С одной стороны, мы видим следующее: когда он писает, это слышат везде – от мостика до камбуза. Он задницу не может себе почесать до того, как команда Ванна ее не проверит.
– Значит, он ничего не может сделать?
Монтроз пожал плечами:
– Правительства у них нет, да и не может быть – чтобы его созвать, им надо либо вызволить Панарха с Геенны, либо официально объявить его мертвым. А это функция Аркада или Малого Совета, но раз советники все убиты или находятся в плену вместе с Панархом, кто же назовет их преемников?
Локри впервые за целую вечность задумался о чем‑то, кроме собственных проблем.
– Аркад сказал у Бабули Чанг, что хочет спасти отца. Думаешь, это был не просто треп?
– Больше он об этом не говорит. – Монтроз саркастически вздернул свои черные брови. – И о том, как он утек от бомбы у себя во дворце, тоже, хотя все медово‑сахарные чистюли, конечно, об этом шепчутся. То ли из‑за этого, то ли по другой причине, но он до сих пор не объявил отца мертвым. – Монтроз откинулся назад. – Ладно, оставим его в покое. Что же касается твоей сестры и прочего, я буду держать ухо востро. – Он прищурился, и его тяжелые черты приобрели грозный вид. – У меня тут свой интерес. А пока расскажи‑ка мне, что случилось на Торигане.
– Больно мне надо кого‑то развлекать.
– Думаешь, нас подслушивают? – фыркнул Монтроз. – Ты будешь смеяться, но это, пожалуй, единственное место, где нет жучков.
– Скажешь, и на тебе их нет?
– Только маяк. – Монтроз показал запястье. – Обычный сигнал, указывающий, где я нахожусь. У них людей не хватает, чтобы слушать всех пташек, которые к ним слетелись.
– Ну ладно. – Локри потер подбородок. – Я тебе расскажу, если позаботишься, чтобы это дошло до нее. Но сначала закончим с Аркадом. Ты сказал, что он ничего не может сделать, но?..
– Но потенциал у него есть. По крайней мере есть такие, которые так считают. Его уже три раза пытались убить. Ну, рассказывай. Со всеми подробностями, которые только вспомнишь.

* * *

Жаим сунул мини‑бластер Ванна за ленту на запястье и взял чип, который изобрел сам. Поводив им из стороны в сторону, он убедился, что приглушенное освещение комнаты, отражаясь от идентификатора, не показывает ничего чрезвычайного. Спрятав чип в сумку с инструментами, Жаим взял новый босуэлл, которым снабдил его Ванн. Прибор чуть больше обычного был снабжен монитором клоновых клеток, настроенным на геном Эренарха, и мог обнаружить любой яд, включая Спираль. Жаим надел босуэлл на руку, оглядел напоследок свою комнату и вышел.
Брендон был в комнате, выходящей в сад, и стоял рядом с Ки у центрального пульта. В своем строгом, без всяких украшений камзоле он выглядел как настоящий Эренарх – вся роскошь заключалась в ткани. Темные брюки и сапоги с одним швом, неведомо откуда взявшиеся, завершали костюм. Аксессуарами служили превосходная фигура, безупречная выправка и сверкающий голубой взгляд.
Интересно, что извлекла бы Вийя из потока энергии, который Жаим чувствовал через комнату. Брендон ничего не сказал о предстоящем визите к Архону Шривашти, но признаки были налицо: это куда важнее, чем обычная канитель с едой, выпивкой и азартными играми.
– Ну что, пошли?
Они молча двинулись по дорожке к транстубу. На полпути, в заранее намеченном месте, Жаим подождал, когда Брендон, идущий чуть впереди, отвернется в сторону, и напал.
Если он тренировал Эренарха правильно, тот должен засечь перемену в нем по дыханию, по шороху одежды... И Брендон среагировал вовремя, выставив одну руку вперед и отклонившись в сторону. Жаим, хотя и был подготовлен, потерял равновесие и споткнулся. По быстроте Брендона, по его высокоэнергетической защите еще яснее было видно, как заводит его предстоящий визит.
Они обменялись серией легких ударов, стараясь не помять одежд: незачем являться на яхту Тау Шривашти потными и растрепанными.
Транстуб доставил их к шлюзу. Жаим все проверил, и они вошли в ждущую их шлюпку.
Пульт мирно светился зелеными огоньками. Но Жаим все‑таки достал свой чип, и ледяная струя кислоты пробежала у него по спине, когда показался красный сигнал, мигающий в двигательной системе.
Брендон хотел что‑то сказать, но передумал и включил босуэлл.
(Если запросить другую шлюпку, об этом станет известно всем.) 
(Я могу это обезвредить),  ответил Жаим, нажал несколько клавишей и передал: (Заперто. Придется вручную.) 
(Это поставлено на таймер?) 
Жаим ввел другой код и сказал: (Нет. Это должно взорваться, когда мы удалимся на определенное расстояние либо от корабля, либо от станции.) 
(Чтобы никого не захватить с собой. Ловко.) 
Жаим вздохнул, доставая из кармана футляр с микро‑инструментами, без которого почти никуда не выходил.
(Помощь нужна?) 
Жаим потряс головой.
(Вот и видно, что ты никогда не бывал в двигательном отсеке таких шлюпок. Там даже Марим было бы тесно.) 
Жаим поднял люк и пролез в недра шлюпки, успокаивая животную часть своего разума, которая вопила от ужаса в тесноте. Он старался не думать о чудовищной энергии, отделенной от него всего несколькими сантиметрами металла. Добравшись до заминированного узла, он извернулся, как змея, и приступил к работе. Руки действовали автоматически, голова думала о своем.
Четыре покушения. Нет, пять, считая ту проклятую спираль. 
У него все нутро свело при мысли о спирали. Убийство и то честнее: анализ показал, что генетический яд должен был вызвать у Эрепарха слабоумие, но оставить его в живых. Он бы, вероятно, еще долго прожил – идеальный вариант для того, кто подумывает о регентстве. Так сказал Монтроз, а Брендон промолчал.
Подозрение слишком явно показывало на Тау Шривашти. А уж бомба в его шлюпке – до того вопиющий факт, что Архона, пожалуй, следовало вовсе исключить из списка подозреваемых. Шривашти слывет тонкой штучкой, а тут такая грубая работа.
«Может, он как раз и хочет, чтобы мы так подумали», – сказал себе Жаим.
За короткий перелет до яхты больше ничего не случилось. Они проделали его молча. Брендон думал о своем, глядя на длинный корпус знаменитого корабля, Жаим изучал орудийные надстройки, открытые и замаскированные, и думал о полезности визуального наблюдения.
«Я узнаю больше, увидев этого Архона без толпы его жополизов».
Шлюпка причалила к переднему шлюзу. Мягкий толчок, шипение воздуха, и двери открылись.
Архон встречал их лично. Если он и удивился, увидев их живыми и невредимыми, в его глазах, похожих цветом на монеты, это никак не отразилось. Жаим посмотрел на длиннолицего субъекта позади – само терпение, и одет подчеркнуто неприметно. Фелтон, камердинер Шривашти. Жаим вспомнил, что говорил о нем Ванн: «Это немой, которого Архон спас из какой‑то адовой дыры, когда они оба были еще безусыми юнцами. Никто ничего не знает о Фелтоне, кроме того, что он специалист по келестрийскому нуматханату – дыханию, которое убивает, – и по другим нейротоксинам».
Шривашти приветствовал Брендона глубоким поклоном и жестом пригласил внутрь. Жаим пропустил мимо ушей их первые реплики – он изучал обстановку, Архона и его слугу. Постепенно легкие переливы дулуской речи стали проникать в его сознание – сначала звук, потом смысл:
– ...залучить вас к себе, – говорил Архон хрипловатым, тихим, довольно приятным голосом. – Надеюсь, мы удовлетворительно вас развлечем.
– Развлечение! – воздел руки Брендон. – Вот то, к чему я стремился всю свою жизнь.
– Вполне достойная цель, – улыбнулся Шривашти. – Фелтон! Стол накрыт?
Слуга поклонился, закрыв лицо прямыми темными волосами, сделал знак Жаиму, и они спустились по винтовой лестнице в подобие сада, где был даже водопад.
Это был доброжелательный жест. Пропуская Жаима вперед, Архон признавал, что помещение необходимо проверить. Впрочем, Шривашти мог нарочно втираться в доверие, чтобы затруднить Жаиму работу.
В воздухе витали сладкие ароматы: арисса, юмари, свенсум. Сплошное благолепие, подумал Жаим, подходя к низкому столику, накрытому под деревом. На серебряных блюдах были разложены всякие деликатесы. Жаим узнал несколько видов многослойного паштета и украдкой потянул носом. Пальчики оближешь, должно быть: в невидимом штате Архона имелся голголский повар.
Жаим переходил от блюда к блюду, незаметно поглядывая на свой босуэлл. Клоновый монитор молчал.
Брендон и Шривашти шли следом. Архон подвел гостя к столику в тот же миг, как Жаим, удовлетворенный, отошел на задний план. Это было ловко проделано. Жаим уже понимал, что ничего подозрительного тут не найдет. Но порядок есть порядок.
– Прошу, Ваше Высочество. Нам есть что предложить вам. Особенно рекомендую креспек. Превосходный сорт, выведен еще моей бабушкой.
Брендон жестом выразил согласие, и Шривашти разлил желтый напиток по двум хрупким раковинам, естественным путем выросшим в форме флейт.
– Мы были очень тесно связаны с Эренархом Семионом, – произнес он. – Смею даже полагать, что он был моим другом. – Шривашти поднял свой бокал. – За эту дружбу и за союз, который я всемерно желал бы продолжить.
Брендон отвесил легкий вежливый поклон, изящно сложив руки. Жаим понимал, что это ответ, но не знал, что он означает.
Шривашти улыбнулся, и они выпили.
– Ну так что же, Ваше Высочество, – внезапно сказал Архон, – можем мы поговорить откровенно?
– Откровенный разговор, – молвил Брендон, бесхитростно глядя голубыми глазами, – это дар судьбы.
– Тогда поговорим за игрой.
Хозяин провел гостя по выложенному мозаикой коридору в круглую комнату, застланную ковром из живого мха. Шаги здесь были неслышными, из тианьги шел прохладный воздух, чуть отдающий терпкими травами.
Вдоль матово‑черных стен в мягком свете стояли редкие растения из разных систем. Потолок благодаря панорамному окну, казалось, открывался прямо в космос; виднелся край огромной станции, отливающий красноватым блеском в свете своего гигантского солнца.
В центре комнаты стоял бильярдный стол на ножках из дерева паак; богатая металлами почва мира, где оно выросло, сказывалась в разнообразных оттенках темной древесины.
Фелтон со старинным серебряным подносом в руках шел последним, поэтому Архон сам набрал на пульте код, и стена бесшумно отошла вбок, открыв стойку с киями.
– Блеф‑бильярд, – с заинтригованным видом сказал Брендон. – Мои братья в него играли.
– Я немало партий сыграл с Его Высочеством – это помогло нам решать скучные, но необходимые дела.
Брендон помолчал, со всем вниманием выбирая себе кий. Тот тоже был выточен из дерева паак и снабжен наконечником из золоченого металла.
Фелтон поставил поднос на буфет и вновь наполнил бокалы‑раковины.
– Извольте разбить, Ваше Высочество, – поклонился Архон.
Брендон жестом выразил вежливый отказ и пригубил свой напиток. Жаим вспомнил, что креспек – это водка, получаемая путем многократной перегонки из растения, которое существует только на одной планете, далеко за пределами Тысячи Солнц. Очень дорогая, она отдает деревом и дымом и быстро валит человека с ног. Жаиму показалось, что он чует алкогольные пары даже с того места, где стоит.
Архон снова нажал что‑то на пульте, и едва слышный гул оповестил об активизации гравиполей. Разноцветные шары – и голографическис, и настоящие – покатились по гладкой зеленой поверхности стола и сложились в идеально ровный треугольник. Последним компьютер вывел белый шар, поместив его на другом конце стола против вершины треугольника.
Архон обошел вокруг стола, прицелился и сильным ударом послал белый шар прямо в пирамиду.
Оба игрока следили, как разбегаются шары. Жаим тоже смотрел, стараясь по зигзагам шаров проследить, где они проходят сквозь гравитационные флюктуации, и в то же время не сводя глаз с белого шара: о реальный он стукнется, а сквозь виртуальный пройдет.
Один из более тяжелых, судя по окраске, шаров упал в лузу.
– Нижние шары мои, Ваше Высочество, – с изысканной вежливостью произнес Архон. – Положение как в космосе, не правда ли?
Брендон с улыбкой снова пригубил свой креспек.
Шривашти двинулся вокруг стола.
– Прискорбно видеть, как растет напряжение между Флотом и гражданскими служащими. Хотелось бы, чтобы они поняли, каким благом станет взаимное сотрудничество для обеих сторон – не так ли, Ваше Высочество? – Титул Архон произнес, уже склонившись для удара.
– Совершенно верно. – Брендон сделал еще глоток.
Щелк. Белый обошел явно аномальный шар и стукнулся о твердый у лузы. Шривашти выпрямился, и шар свалился вниз. Довольный, Архон поднял глаза.
– Детали мы, конечно, обсуждать не будем, – сказал он, похлопывая кием о ладонь, – но скажите: Найберг приглашал вас на свои совещания?
– В рамках, предписанных ему законом, – ответил Брендон.
Щелк! Белый снова проделал зигзаг и попал точно в цель, но на этот раз не столкнул шар в лузу.
«Мертвая зона? – подумал Жаим. – Или просто недостаточно сильный удар?»
Архон с очередным поклоном отступил назад.
Брендон ответил столь же учтивым жестом, склонил голову набок, нагнулся, ударил.
По всем стандартам удар был неудачный. Белый врезался в кучу шаров, разбросав их веером. Два тут же остановились: Брендон нащупал мертвую зону – по крайней мере одну из них. Еще три покатились дальше – виртуальные, хотя и щелкнули, ударились о борт. Три шара остались на долю Архона и только два – Брендону.
Шривашти подошел к столу.
– Вы, Ваше Высочество, – произнес он медленно, как будто совсем не думая об игре, – возможно, находитесь в самом сложном положении из всех, когда‑либо постигавших ваш досточтимый дом.
Брендон молча отсалютовал ему бокалом.
Архон поклонился и снова посмотрел на бильярд. Два шара были легкой мишенью, но вот настоящие они или нет? Только игровой шар мог сдвинуть виртуальный – белый проходил прямо сквозь них.
Архон прицелился для удара и грустно улыбнулся Эренарху, который снова отпил из бокала.
– Хотелось бы избежать бестактности, но сравнение напрашивается само собой.
«Какое еще сравнение?» – подумал Жаим. Кий Архона быстрым, решительным ударом послал белый шар к голубому – и тот прошел насквозь.
Шривашти отпил большой глоток и сказал:
– Я глубоко сочувствую вам, но это не решает нашу дилемму. Пока мы ничего не знаем, у нас есть только пепел прежнего правительства.
«Он хочет сказать, что Феникс – Панарх – мертв».
Брендон ударил, почти не целясь, и снова разметал шары. Жаим пытался следить за всеми, и ему показалось, что белый прошел сквозь край одного из верхних шаров. Три других вошли в мертвую зону или на самую ее кромку. И тут зазвонил таймер, извещая об очередной смене гравиполей.
– Но мой отец жив, – сказал Брендон.

12

– Сейчас опять будет разговор с Барродахом, – объявил мичман у пульта гиперсвязи. Нг прервала беседу с Й'Мандевом.
Азиза засмеялась, показывая на экран.
– Это Андерик, капитан «Когтя Дьявола». Был при Артелионе, как и «Смерть‑Буран».
При слове «Артелион» Нг, как всегда, испытала смесь горя, торжества, сожаления и гордости. Ей, наверное, никогда уже не избавиться от этих воспоминаний. Но ведь Азиза тоже была там – ее взяли на «Смерть‑Буране» вместе с гиперрацией, и она одна из всего экипажа осталась в живых. А вот поди же – смеется. Что такое это легкомыслие – дар или проклятие?
Андерик, длинный и мрачный, держался так напряженно и неестественно, что Нг сразу поняла: он боится Барродаха, очень боится.
– Я получил ваш приказ, – сказал он. – Прошу разрешения остановиться на Рифтхавене для профилактического осмотра, прежде чем следовать к Пожирателю Солнц.
Женский голос за кадром сказал:
– Скажи, что мы не можем быть уверены в скачковых системах, пока не прогоним их вхолостую.
Андерик нетерпеливо глянул через плечо.
– Заткнись, Леннарт. Он не нуждается...
На экране открылось еще одно окошко, и в нем появился Барродах, усталый и угрюмый, с глазами, как темные ямы на худом лице.
– Стоянку разрешаю, «Коготь Дьявола». Даю вам пять дней и сообщаю о вашем допуске в Рифтхавенский Синдикат. – Окно погасло.
Андерик махнул рукой невидимому связисту и тоже исчез с экрана.
– Пожиратель Солнц, – поднял брови Й'Мандев. – Вот и еще один идет туда, капитан. – В его тоне слышалось поздравление – ведь Нг предсказала, что так и будет.
Она кивнула, и внутри похолодело от уверенности: еще немного – и она тоже увидит Пожиратель Солнц, хотя бы в качестве боевой цели.

* * *

– Если на Геенну отправится спасательная экспедиция, мы об этом узнаем, – сказал Брендон. Архон тем временем загнал в лузу еще один шар.
– Предстоящее сражение, – сказал Шривашти, обходя стол и прицеливаясь, – вот единственное, о чем я слышу еще чаще, чем о прошлом.
Брендон промолчал.
– Риск этот очень реален, Ваше Высочество – уверен, что и вы это понимаете, – улыбнулся, посмотрев на него, Шривашти. – А воспоминания о прошлом сражении не внушают особых надежд.
– Должар имеет в своем распоряжении гиперсвязь, – сказал Брендон.
Улыбка Архона стала еще шире, как будто слово «гиперсвязь» ничуть не удивило его.
– Вот, значит, о чем шла речь на секретном совещании Найберга? – Он легонько толкнул белый шар. Тот покатился медленно, отклоняемый в сторону гравипотоком.
– Нг и несколько ее офицеров выдвинули такую гипотезу, проанализировав данные боя.
Белый тронул два реальных шара Брендона, немного продвинув их к середине стола.
«Могу поспорить, что там мертвая зона», – подумал Жаим.
– И ничего более конкретного? – Шривашти с приглашающим жестом отступил в сторону.
Жаим понимал его удивление – всякий, у кого были хоть какие‑то связи, знал с точностью до минуты, сколько продолжалось совещание.
Брендон слегка пожал плечами.
– Тем, кто не участвовал в бою непосредственно, было трудно в это поверить. А вы верите?
– А вы, Ваше Высочество?
– Я ничего не принимаю на веру без доказательств.
– Самоуверенность юности, – тихонько рассмеялся Архон. – Но я старше вас и научился верить настойчивым слухам – даже если в них нет ничего хорошего.
– Например? – Брендон ударил и загнал шар в лузу. Следующий удар закончился неудачей.
– Например, многие утверждают, что отсутствие правительства еще опаснее, чем враг.
– Весь вопрос в том, кто имеет полномочия его созвать.
– Верно. – Архон поклонился и оглядел стол. – Но там, где одному трудно, несколько человек могут добиться успеха.
– Вера нуждается в доказательствах.
Архон со смехом сделал свой удар, и шар остановился недалеко от лузы.
– Вера, если Ваше Высочество дозволит мне возразить, – снова поклон, замедленный, как в танце, – нуждается в предмете. Обет Служения приносится человеку, но лишь постольку, поскольку этот человек олицетворяет общество в целом.
Брендон с ничего не выражающим взглядом пробил три раза подряд. «Не надо бы говорить Брендону об этом обете», – с запозданием сообразил Жаим. Он ведь так и не принес своего, сбежал с церемонии.
С полной сумятицей в мыслях Жаим попытался сосредоточиться на игре – и увидел, что Брендон внезапно вырвался вперед.
– Превосходно, Ваше Высочество, – сказал Архон. – А ведь ваши дела были совсем плохи – я уже думал, что победа за мной.
Воздав должное противнику, Архон наклонился, напрягшись для нового удара, тщательно прицелился при обоюдном молчании, а когда он наконец пробил, даже Жаим понял, что это блестящий удар. Шривашти загнал сразу несколько шаров и теперь отставал всего на одно очко.
– Хорошо, – произнес Брендон. – Просто отлично.
Архон с благодарностью поклонился и сказал:
– Вот видите, старики могут кое‑чему поучить молодых.
Настал черед Брендону поклониться, но при этом его пальцы сложились в изящный жест, имеющий юмористический оттенок.
– Сколь многих заботит мое благополучие. С тех пор как я здесь, я получил уже с полдюжины уроков.
Какие полдюжины? Уж не собирается ли он сказать, этому засранцу, что берет уроки кораблевождения? 
Но Шривашти, не став уточнять, прищурился и ударил – конвульсивно, промахнувшись на какой‑нибудь волосок. У него остался только один шар. Когда он отошел, Жаим почувствовал его досаду – ему непременно нужно было выиграть.
Эренарх размял пальцы, отпил немного из бокала, поморгал, нагнулся и прицелился. Он крякнул – и белый шар, лениво прокатившись мимо медленной зоны, долбанул шар Архона и побежал к своим.
Этот удар мог бы стать лучшим за всю игру, потому что два последних шара Брендона выстроились в ряд. Но белый катился слишком медленно и слишком сильно стукнул шар Архона. Все три шара упали в лузы, но архонский, более тяжелый, был первым.
Архон выиграл благодаря противнику. Брендон, морщась, потер подбородок. Шривашти растянул рот в торжествующей улыбке, но тут же вернул его в прежнее положение при виде опечаленного взора Брендона.
– Еще партию, Ваше Высочество?
– Если угодно. Хотелось бы восстановить свою честь.
Это прозвучало высокопарно, и Архон рассмеялся.
– Нет никакого бесчестия в том, чтобы проиграть мне, Ваше Высочество. – Жаим расслышал в его тоне искреннее удовольствие. – Это даже с вашим братом случалось, а он был одним из лучших игроков, которых я знал.
– Кстати, о брате. – Голос Брендона чуть‑чуть изменился. – Я хотел бы задать вам вопрос.
– К вашим услугам. – Архон жестом пригласил Брендона пробить первым, что тот и сделал, разбросав шары во все стороны.
Но игра как будто перестала занимать Брендона. Он сделал несколько ударов, каждый раз загоняя шар в лузу, и сказал:
– Вы были союзником моего брата и, вероятно, имели общие контакты до того, как флот Эсабиана разнес все вдребезги. – Он ударил еще раз и промахнулся.
Шривашти поморщился, нацеливая кий.
– Я знал очень мало, но готов предоставить Вашему Высочеству все, что знаю.
– Благодарю. – Точный, выверенный удар Архона положил в лузу пару шаров.
– Насколько я понял, – начал Брендон, – тело брата было найдено в спальне певицы. Но не докладывали ли ваши источники, что стало с самой певицей?
– Она покончила с собой, Ваше Высочество. – Архон наклонился снова. – Ее тело обнаружили в ванной. Испытанный временем нейротоксин, часто применяемый при самоубийствах и милосердных убийствах, совершенно безболезненный.
Щелк! Шар упал в лузу, за ним второй, и Архон улыбнулся.
– Проклятие, – с сердцем сказал Брендон. – Вы опять выиграли.
– Еще партию?
Поклон Брендона выразил сожаление.
– Будь у меня время... Но я обещал присутствовать в качестве официального лица на очередном гала‑приеме.
Обмениваясь любезностями, гость и хозяин двинулись через весь огромный корабль обратно к шлюзу. Почти у самой цели Архон, выпрямившись после очередного поклона, спросил:
– Надеюсь, роль официального лица доставляет Вашему Высочеству удовольствие?
– Я к этому привык, – слегка приподнял брови Брендон.
Шривашти склонил голову.
– Я хотел сказать, да простит Ваше Высочество мое косноязычие, что людям полезно видеть вас в обществе. Хаос, пережитый нами, вселяет нервозность, а ваше присутствие позволяет предположить, что все еще вернется в свою колею.
– Благодарю за напоминание.
И они расстались. Последнее, что увидел Жаим перед закрытием шлюза, были немигающие глаза Фелтона, пустые, как у голографической статуи.
В шлюпке Брендон сразу метнулся в ванную. Жаим включил босуэлл и ничего не услышал в ответ – зато было ясно, что Эренарха стошнило.
Жаим отвел шлюпку от корабля, стараясь сообразить, в чем дело.
Казалось бы, все прошло хорошо и мило. Но реакция Брендона показывала, что инстинкт не обманул Жаима: там произошло столкновение двух воль, и нельзя судить, которая победила.
Жаим впервые получил намек, что курс Брендона пролегает не совсем в стороне от правительственных страстей. Намек, но не доказательство.
Впрочем, Жаим уже научился слышать и взвешивать не только сказанное, но и то, что осталось невысказанным.
Он полагал, что Брендон, снова оказавшись в высшем панархистском обществе, просто пользуется им с привычной легкостью, довольствуясь веселой компанией и постоянным кругом удовольствий, а в свободные часы освежая старые знания.
С Жаимом Брендон говорил о еде, напитках, играх, навигации, архаических видах музыки, о трудностях перестройки полости двигателя при отказе скачковых систем, о всяких повседневных мелочах и даже – объективно, но от этого не менее занимательно – о людях, которых встречал в свете. Но он ни разу не касался таких персон, которые создают или губят судьбу целых планет. Никогда не говорил ничего по секрету, не затрагивал ничего важного.
«Одному он все‑таки доверился – Маркхему литЛ'Ранджа», – напомнил себе Жаим. Потом Маркхем исчез, и когда Брендон разыскал его, он был уже мертв.
Жаим перебрал в памяти весь разговор, смекая, что было сказано, а чего не было.
Обет Служения: то, что Архон принес его, – сказано, то, что Брендон этого не сделал, – нет. Подтекст: не сделал, потому что сбежал.
Сказано, что кто‑то должен возглавить новое правительство. Не сказано, что Панарх должен быть объявлен мертвым, прежде чем таким главой станет Брендон.
«Пока мы ничего не знаем...»  Жаим вдруг понял, что упустил второй смысл этого высказывания: речь шла не только о судьбе Панарха, но и о том, как его уцелевший сын избежал гибели на своей Энкаинации.
А ведь это раскрывало суть всего разговора, подытоженную в его последней части.
Сказано, что Брендон должен чаще появляться в свете. И не сказано, что он не должен касаться правительственных дел. 
Жаим оглянулся: Эренарх лежал в откинутом кресле, измученный, с потным лбом и закрытыми глазами. Рифтер понял, что стал свидетелем двух совершенно разных разговоров, и подумал, уж не нарочно ли Брендон проиграл обе партии. Потирая подбородок, он пожалел, что не может припомнить в точности, как проходила первая. Но теперь он был убежден, что эти якобы случайные удары – то по настоящим шарам, то по ложным – тоже имели какой‑то смысл.
Это был не разговор, а поединок. 
Жаим вспомнил ссылку на «полдюжины уроков» и задним числом сообразил, что речь шла о покушениях.
Хороши уроки! Но есть ли лучший способ научить пьяного шалопая послушанию? 
Был Шривашти виновником этих покушений или нет, его реакция внушила Жаиму уверенность, что он о них знал. Это еще не доказывает, что он соучастник: о гиперсвязи он тоже знает.
Шлюпка причалила к станционному шлюзу. Брендон открыл глаза и сказал:
– Пошли.

* * *

В анклаве к Брендону как будто вернулась энергия. Он позвал Ки и Монтроза, не отпуская Жаима.
– Архон Шривашти напомнил мне, что пора потрудиться на светской ниве. Ки, составь список полученных нами приглашений.
– Уже составлен, – тихо молвил Ки.
Эренарх помедлил, сложив руки и вопросительно склонив голову, потом протянул руку через плечо Ки и нажал кнопку.
– Прогони еще раз, вдоль этой оси.
Ки исполнил требуемое и сел на место.
– Мне думается, друзья мои, анклаву время как‑то ответить на гостеприимство.
Такой оборот событий удивил Жаима. Брендон, рассеянно поглядев в сад, прищелкнул пальцами.
– Знаю: концерт. – Он улыбнулся всем, остановив взгляд на Монтрозе, который только что вернулся с одной из своих вылазок. – Что скажешь?
Монтроз пожал массивными плечами.
– А кормить‑то мы их будем?
– Только прохладительное и закуски. И чтобы сохранить дух умеренности, внедряемой леди Ваннис, сделаем все скромно.
– Скромно, но так, чтоб запомнили, – подытожил Монтроз.
– Предоставляю это твоим умелым рукам, – сказал Брендон.
Монтроз зажмурил глаза и улыбнулся.
– Ну да, умелым. Ладно, поглядим, что там твои предки запасли в кладовых...
– Мне понадобятся также твои музыкальные таланты, чтобы открыть и закрыть все это дело.
Монтроз вопросительно поднял тяжелые брови.
– Да‑да. – Эренарх улыбнулся с затаенным волнением. – «Мертвый воскреснет, живой умрет, музыка с ритма собьет небосвод». – Монтроз кивнул, широко улыбаясь, а Брендон, показав на экран, велел Ки: – Пригласи всех.
– Всех?
– Да. А я еще пару добавлю.
Ки заморгал, чуть наморщив высокий лоб.
– Вряд ли они все поместятся в вашем зале...
– Верно. Мы займем павильон на озере, но создадим в нем домашнюю обстановку.
Монтроз потер руки и подозвал к себе Ки. Пока они разговаривали, Брендон сказал Жаиму, который ожидал чего угодно, но не этого:
– Ты, помнится, говорил, что идешь с Ивардом и прочей «Телварной» на сплэтбольный матч. Можно и мне с вами?

* * *

Осторожно действуя паяльником, Марим закончила отладку схем под пультом и крикнула:
– Есть. Попробуй, Озип.
Она ждала, терпеливо взирая снизу на ноги Озипа, пока он проверял клавиатуру. Потом ноги отошли, и появилось перевернутое лицо – красивое, смущенное, с веселыми глазами:
– Все исправно зеленеет. Никак управилась!
– Да и пора бы – вон сколько возились, – сказала Марим и вылезла. – Ну что, встретимся на месте? Мне надо переодеться и забрать мою подругу.
– Неужто твоя таинственная должарианка наконец вылезет из берлоги? Вот не знал, что должарианцам нравится сплэтбол. Достаточно ли это насильственный вид спорта?
Марим только ухмыльнулась.
Кому что, а нам бы смыться отсюда, дурья башка. 
– Давай я провожу тебя немного, – предложил Озип.
– Ты ведь близко живешь – лучше приди туда пораньше и займи нам хорошие места. – Марим сунула босые ноги в мокасины. Озип, помявшись, перешел к сути дела:
– А потом?
Марим засмеялась, облокотившись на пульт наполовину отремонтированного корабля.
– Поживем – увидим.
Озип тоже засмеялся, не скрывая своего желания. Марим не спеша собрала свои инструмент – ей надо было, чтобы он ушел.
Дождавшись этого, она быстро достала из потайного кармана маленький чип, зажала его в ладони, взяла сумку с инструментами и вышла, оглядев напоследок корабль – ладный старый «гульденфайр», популярный в торговом классе. Его неизвестный владелец здорово пострадал в каком‑то бою. «Интересно, как это было», – подумала Марим, отпирая шлюз, – но тут же забыла о корабле и припустила по трубе к табельному столу.
Молодой усталый мичман отметил ее. У нее забилось сердце: вот он, ее парень.
– Длинная была смена, – сказала она приветливо. – Но дело вроде двигается.
– Это пока не прибыла еще одна флотилия с беженцами. – Мичман сел поудобнее – он, видимо, был не прочь поговорить.
– Опять беженцы? Да куда ж они их денут? На онейле больше места нет, тут пятый блок забит под завязку, цинциннатцев в четвертой недавно уплотнили...
– Не знаю. – Молодой человек подавил зевок. – Кажется, собираются очистить пару участков на онейле, а часть посадок перевести на гидропонику. Ну а пока втиснут новых куда‑нибудь в Колпак.
Марим оперлась о его пульт.
– Вы на матч пойдете?
– Я до двадцати двух на дежурстве. – Он снова зевнул, да так, что глаза заслезились, и виновато улыбнулся. – Четыре часа дежурим – четыре отдыхаем, такое положение. Зато корабли понемногу ремонтируются.
– Говорят, «Грозный» почти готов.
– Это правда. Я сам с «Грозного» – завтра мы переходим на борт. Скорей бы! Когда корабль кажется тебе просторным, тогда ты понимаешь, какая тут толчея.
– Бедняги. – Марим заметила, как его глаза пробежались по ее телу. – Жаль, что вам нельзя на матч. Там все соберутся – штатские, флотские, даже мы, рифтеры!
– В казарме только об этом и говорят, – погрустнел мичман. – Но мы можем устроить свой матч, когда вернемся на «Грозный».
– Вот здорово будет. – Она зевнула и закинула руки за голову, чувствуя, как натянулся на ней комбинезон. – А этот по сети покажут, как думаете?
– Возможно, – рассеянно ответил он. – Но когда мы на дежурстве...
– Ой, блин! – вскрикнула Марим. Инструменты из ее сумки посыпались на пульт, на колени мичману и на пол. Она нагнулись вслед, прижав одну грудь к его носу.
Мичман отпрянул, побагровел до ушей.
– Я сейчас соберу, – сказал он и нырнул вниз.
– Ох, милый, вот паскудство, – заворковала Марим. – Я та‑ак устала, прямо не соображаю, что делаю... Вы такой милый... – Продолжая в том же духе, она прошлась по клавишам – сначала отключила звук, потом ввела код. Напоследок сунула внутрь свой чип, нажала клавишу выполнения программы и одной рукой извлекла чип обратно, а другой снова включила звук – как раз когда парень выпрямился, зажимая в обеих руках ее инструменты.
Она подставила ему сумку.
– Наверное, я устала больше, чем мне казалось, – сказала она, улыбаясь что есть мочи. – Очень сожалею.
– Мы все, видимо, устали. Ничего страшного.
Марим сделала парню ручкой, повесила сумку на плечо, сказала: «До скорого» и ушла, стараясь не дышать.
Вийе, похоже, опять удалось: ни тревожной сирены, ни криков вдогонку. Дойдя до транстуба, Марим прислонилась к стене и засмеялась, как пьяная, от облегчения. Если бы ее поймали, ей бы пришел конец – ну разве что она сумела бы как‑то отбрехаться.
Это тоже было бы приключение хоть куда, – но лучше уж держаться в рамках, намеченных Вийей. Марим отлично понимала, что побег возможен только с Вийей – одной ей с этой сраной станции век не выбраться.
Она доехала до Пятого блока и окликнула скучающего часового по имени – он улыбнулся в ответ, но бдительности не утратил. Это Марим тоже заметила: на Рифтхавене охрану можно купить деньгами или чем другим, а эти чистюльские десантники пока что ни на что не клюют.
Пусть с ними тоже Вийя управляется. 
Марим задумчиво нажала на дверную пластинку. Вийю она, как всегда, застала за работой.
– Прошел номер! – торжественно объявила Марим.
– Я знаю. – Вийя даже глаз не подняла.
– Ну да, – вздохнула Марим, – ты же теперь в системе. Ясно, что ты знаешь. Но...
Вийя посмотрела на нее со слабой улыбкой, не отразившейся в черных глазах.
– Ты молодец, Марим.
Марим, избегая этого каменного взгляда, налегла на спинку стула, которая, попытавшись приспособиться к ее весу, наконец сдалась и сдулась с жалобным писком.
– Озип обещал занять нам места. А Жаим когда придет?
– Уже время. Ничего, подождем.
Марим вздохнула и выпрямилась.
– Может, передумаешь еще? Я против Монтроза ничего не имею, но мне нравится Жаим, и, видит Телос, – он запустил бы скачковые куда быстрее, чем я в одиночку.
– Нет. Он не должен ничего знать о наших планах. Даже и намекать не смей.
Марим скривилась. Локри вне досягаемости, Ивард, если его возьмут в последний момент, будет только обузой. Марим всегда поглядывала на высокого, мрачного механика, но он жил с Рет Сильвернайф. А теперь, когда Рет погибла...
Марим пошла принимать душ и переодеваться, решив, что прощупать Жаима все же не повредит.
Тут ее стиснули за плечо – не до такой степени, чтобы вывихнуть, но очень чувствительно. Марим пошатнулась, обернулась назад и увидела перед собой лицо Вийн. Будь она проклята, эта темпатка! Что там учуяла Вийя?
– Мне правда нравится Жаим, – запротестовав Марим.
– Мне тоже. Но он останется здесь.
Марим попыталась вырваться, но без всякого успеха. Она скрестила руки на груди и сказала:
– Тогда объясни почему... – Молчание Вийи действовало ей на нервы. – Я всегда была хорошим членом экипажа. – От того, что ей пришлось об этом сказать, и от сознания, что Вийя читает ее мысли, Марим чувствовала себя как при переменной гравитации.
– Потому что это было в твоих интересах, – тихий голос Вийи был лишен каких бы то ни было интонаций. – Хорошо, я скажу, только сначала дай мне слово.
Марим глянула в непроницаемое лицо со сверлящими черными глазами.
Если я совру, ты ведь все равно узнаешь. 
Она разрывалась между желанием узнать и нежеланием отказываться от использования этого знания.
Она попробовала зайти с другой стороны:
– Ты не хочешь его брать, потому что он присягнул Аркаду?
– Неверно. Дай слово.
– Ладно. – Марим даже не пыталась скрыть свое раздражение. Какая разница? У должарианцев, как она давно убедилась, эмоций нет – одни аппетиты: на кровь, на секс, на власть. К счастью, они редко встречаются за пределами собственной планеты, и если они не твои союзники, ты держишься от них подальше. – Я ничего не скажу Жаиму – ни слова, ни намека. Но почему?
– Потому что ему вставили датчик, и чистюли слышат все, что слышит он.
– Святой Хикура, – ахнула Марим. Ее снова раздирало надвое – с одной стороны, она со страхом прикидывала, какие возможности это сулит сейчас и в будущем. Она прыснула: – Он тебе сам сказал?
– Он об этом не знает, – бесстрастно ответила Вийя.
– А Аркад? Он‑то знает?
– Разумеется, нет. – В голосе Вийи появилось легкое нетерпение.
– Но... как ты тогда узнала?
Вийя отпустила наконец ее плечо, и Марим плюхнулась на стул.
– Потому что сразу после нашего разговора о гиперсвязи эйя засекли это слово в переговорах сторожевых псов Аркада.
Марим раскрыла рот, но шок быстро уступил место гневу.
– Но если ты знала, что он подключен... да ведь нас всех могли посадить под замок!
– Да, это был риск, но я рассудила, что они предпочтут держать датчик Жаима в секрете. Потому‑то я так и настаивала на том, что мы должны молчать.
Марим потрясла головой, ошарашенная тем, что услышала. Вокруг нее шла игра, чуть было не затянувшая и ее, а она и знать не знала.
– Но откуда ты вообще знала, что бывают такие датчики?
– От Маркхема. Кто, по‑твоему, выдал его и Аркада, когда они учились в Академии? Маркхем сложил это еще с кое‑чем, что узнал перед своим изгнанием. Телохранитель – тот, что погиб на Дисе, – носил в себе датчик, и брат Аркада на Нарбоне все слышал. Я и подумала что здесь они применят против Аркада те же методы, хотя и по другим причинам.
Прикинув все последствия, Мария не удержалась от смеха.
– Значит, что бы старина Брендон ни замышлял... и даже когда он трахается?
– Если Жаим при этом присутствует, – пожала плечами Вийя.
Марим еще посмеивалась, воображая себе разные соблазнительные картинки, но ее развитый инстинкт самосохранения уже дал о себе знать.
– А если они узнают, что эйя шпионят на тебя? Эта старая сволочь...
– Они знают. Мандериан должен был выяснить это первым делом. Ты заметила, что эйя все чаще впадают в спячку? Чистюли поставили в своих секретных блоках пси‑заградники.
– Значит, так на так получается. – Марим снова подумала о Брендоне и присвистнула. – И все, что делает Аркад...
– Это его проблемы. Жаим – человек наблюдательный. Следи за своими реакциями, потому что он будет здесь с...
Вестник у двери зазвонил.
Марим хлопнула себя по щеке и прошептала, давясь от смеха:
– Я пошла в душ. Когда выйду, буду в полном порядке, обещаю.
Вийя слегка улыбнулась.
– Поторопись. Я хочу посмотреть корабли, пока там не слишком много народу.
Марим вышла, как только справилась со своим воображением. Гипотетическая гиперсвязь мало интересовала ее, а вот датчик Жаима – это да. Пока она стояла под струями воды, Аркад стал казаться ей даже привлекательнее Жаима. Она решила, что непременно выяснит, исключительно чтобы повеселиться, что Аркад делает целыми днями.
Когда Вийи поблизости не будет.
Выходя к остальным, она уже полностью овладела собой, – и хорошо, потому что вместе с Жаимом явился Аркад. Откуда ни возьмись возник также кипящий энергией Ивард – он болтал без умолку и подергивал носом, как грызун.
Марим, даже не поглядев на него, встретилась с улыбающимся голубым взглядом Брендона и ухмыльнулась, но, прежде чем они успели сказать хоть слово, Вийя нажала пластинку у двери.
– Пошли.
Марим, помня, что их подслушивают, помалкивала. Пока они спускались к транстубу, она совсем успокоилась. Вийя вообще говорила мало, а Ивард трещал о том, как здорово было у его чокнутого старого нуллера на оси вращения. Страх сменился сильным желанием устроить какую‑нибудь шкоду, но Марим справилась с искушением. Единственное, что она себе позволяла, – это сочные эпитеты при каждом упоминании Флота или Панархии.
Согласно желанию Вийи, она повела всех длинным путем, через эспланаду, чтобы Вийя сама могла увидеть подходы к кораблям и препятствия, которые им придется преодолевать.

* * *

Когда они добрались до нулевого зала, игра уже шла, и в огромном пространстве эхом отдавались «сплэты» тридцатисантиметровых мячей о тонкую сетку, ограждающую площадку. Мало к кому из игроков уже приклеились мячи. Обе команды еще маневрировали между трамплинами и гибкими поручнями, позволявшими им менять направление в невесомости. Мячи приклеивались, только один к другому или к форме игроков; их подавали автоматы, установленные у ворот каждой команды. Скоро по арене будут плавать косяки мячей, увеличивая риск, – любой игрок от толчка противника может влететь в самую гущу.
Марим мысленно усмехалась, пробираясь к местам у сетки. Там, где сидели зрители, сила тяжести была нормальной. Как это типично для чистюль – установить невесомость только на арене. Для нее половина удовольствия от сплэтбола заключалась в том, чтобы тоже парить в невесомости, стараясь занять самое лучшее место для наблюдения за игрой. Тогда за пределами поля бывает даже интереснее, чем на нем.
Марим решила немножко пофлиртовать с Аркадом – пусть тем, кто их слушает, тоже захочется попробовать рифтерских забав. Она порадовалась, когда Ивард увидел какого‑то приятеля и отошел.
Но почему‑то – она так и не поняла, как это случилось, – они с Жаимом оказались позади Аркада и Вийи. Их разделили рьяные болельщики. Тут смешались в кучу все – флотские, штатские и беженцы.
Зрители взревели от восторга, когда мускулистая спортсменка, ухватив противника поперек туловища, на миг прижала его к себе, чтобы усилить вращение путем сохранения углового момента, насмешливо поцеловала и швырнула в кучу мячей. Бедняга превратился в бесформенную массу, беспомощно дрейфующую к ограждающей сетке.
Молодая женщина, послав зрителям воздушный поцелуй, схватилась за поручень и полетела поддержать своих товарищей, штурмующих ворота другой команды. Она пронеслась мимо Вийи и Брендона – их силуэты одинакового роста четко виднелись на фоне бушующей арены.
Марим попыталась продвинуть Жаима поближе, чтобы послушать, о чем они говорят, но Жаим не двинулся с места, следя за игрой.
Оставалось только наблюдать. Вийя стояла, не шевелясь, заложив руки за спину и чуть наклонив голову. Марим видела только резкий угол ее скулы и водопад блестящих черных волос.
Но Аркад был виден хорошо – свет играл на его лепном лице, большие голубые глаза смотрели внимательно. О чем это они толкуют так серьезно?
Марим толкнула локтем Жаима:
– Есть у него любовницы?
– У кого?
– У Аркада.
Серые глаза Жаима глядели вдаль.
– Спроси его сама.
Марим поджала губы, изучая его бесстрастное лицо и совсем не характерную для него позу. Это уже не тот сутулый, неуклюжий старина Жаим, который во всем слушался Рет Сильвернайф и скрывал свое смертоносное мастерство под внешностью увальня. Теперь он выглядит, как настоящий телохранитель.
Может, сам он не считает себя чистюлей, но он меняется на глазах. Интересно, знает ли он об этом? 
Что он видит и слышит, находясь целый день среди этих одетых в маски Дулу? Она этого никогда не узнает, но кто‑то знает в мельчайших подробностях. От смены перспективы у Марим даже в голове помутилось.
Покусывая большой палец, она вернулась к наблюдению за Вийей и Аркадом. Что‑то случилось у них за то короткое время, на которое она отвлеклась. Вийя стояла в той же позе, но Брендон придвинулся поближе и сделал какой‑то жест. Сухожилия его длинной кисти ярко выступили в золотистом свете с арены. Лицо его было таким же, как всегда: улыбающимся, открытым и внимательным, но напряжение сказывалось в приподнятой руке и в сдерживаемом дыхании.
Он ждал чего‑то, но Марим не понимала чего. Наконец она сдалась и стала смотреть на игру. Болельщики завыли, когда спортсменка, так ловко убравшая с дороги противника, поразила круг в чужих воротах вытянутой, сжатой в кулак рукой.
Аркад, когда Марим взглянула на него снова, непринужденно раскинулся на стуле, беседуя с кружком флотских офицеров, которые, судя по всему, его знали.
«Не иначе как по ихней Академии», – подумала Марим, глядя на Аркада с удвоенным интересом. Она ни разу еще не видела его в кругу друзей, и просто удивительно, как он напомнил ей Маркхема, хотя между ними не было даже отдаленного сходства.
Ей захотелось это обсудить, но Жаим куда‑то делся. Привстав на цыпочки, она увидела его за спиной у Аркада – стоит как статуя, образцовый телохранитель.
Вийя тоже исчезла – но миг спустя ее тихий голос сказал у Марим за плечом:
– Пошли отсюда.
Всю обратную дорогу Марим держала язык за зубами и только дома выпалила:
– Ну что?
Вийя обернулась к ней без улыбки, с предостережением, но Марим, обезумев от неудовлетворенного любопытства, завопила чуть ли не в голос:
– Если ты не скажешь, чего хотел Аркад, я...
Вийя, выждав до жути долгий момент, повела плечами.
– Бежать. Он предлагал мне все, что я захочу, если я заберу его с этой станции и доставлю на Геенну.
Марим выпустила воздух, как дырявые кузнечные мехи.
– Чтоб он провалился, этот логосов датчик. Ты хоть представляешь, какие деньги мы теряем? Мы, конечно, не такие идиоты, чтобы лететь на Геенну, но...
Вийя ушла к себе в комнату и закрыла дверь.
Марим повернулась лицом к стене и стала медленно бить по ней кулаком, пока не уперлась лбом в холодный дипласт. Вот и разберись, у кого мозги набекрень: у чистюль или у должарианцев.
«Одни других стоят», – решила Марим. Ну что ж, ничего не поделаешь. Может, Озип еще свободен. Это единственный способ не думать о том, чего не можешь изменить.

13

– Я научился скептицизму у вас, панархистов, – сказал Анарис. – Я испытал весь спектр страстей, понял, что ярость не всегда может служить оправданием, – и научился смеяться.
– И все же? – отозвался Панарх.
– И все же остаются две концепции, вызывающие у меня интерес, но не имеющие для меня смысла. Первая – это ваш обычай вступать в брак.
– Это довольно просто объяснить. Этот обычай у нас остался от Утерянной Земли. Он позволяет семьям, желающим этого, продолжать себя и в материальном, и в генетическом отношении. И стабилизирует структуру общества.
– Но вы нарушили условности, когда сами вступили в брак: ваша жена происходила из скромной семьи, которая, согласно имеющимся записям, так и не вошла в круг ваших общественных связей. Вы ведь клянетесь соблюдать моногамию, когда женитесь?
– Да. И меняемся кольцами. И то, и другое – очень древние обряды Утерянной Зелгли. – Геласаар поднял руки – на безымянном пальце каждой остались розовые полоски: одна от обручального кольца, другая от перстня Панарха.
– Фактически ваш брак был заключен не ради блага общества.
– Верно. Я заключил его ради себя самого.
– Зачем тогда брак, если он не улучшает общественную инфраструктуру? Почему просто не жить вместе, как делается во всех слоях вашего общества?
Панарх поразмыслили сказал:
– Если бы ты знал Илару, то не спрашивал бы. Ты занимался этим вопросом – критиковал ли кто‑нибудь мой выбор Кириархеи?
– Нет. – Дираж'у лежал неподвижно в руках Анариса. Панарх склонил голову.
– Я женился не только ради своего удовольствия. Я надеялся, что доля ее блеска перейдет к нашему потомству.
– И что же?
– В старшем сыне от нее не было ничего – он целиком пошел в моего деда. Средний унаследовал мою замкнутость – от Илары он взял только юмор и чувство прекрасного. А вот в Брендоне, который даже не знал ее по‑настоящему, совместились лучшие черты нас обоих.

* * *

Чуть слышно прошуршав шелковыми юбками, Ваннис облокотилась на балюстраду на фоне звездного неба. По обе стороны от нее волны с белыми гребнями переливались через невидимый край, исчезая в бесконечной пустоте внизу. Казалось, что комната выходит прямо в космос; круглая черная софа, утопленная в пол между двумя водными потоками, и тианьги, создающие соленый бриз, вызывали иллюзию лодки, плывущей под звездами на краю плоского мира древних. Ваннис с мимолетным удовольствием отметила, как удачно она выбрала платье: звездный свет струился по серебряному шитью на плече, запястьях и подоле.
Укрепившись духом, она обратила взор вниз, где сидели остальные, и стала слушать.
Могло показаться, что это всего лишь обед для друзей, но Тау Шривашти никого не приглашал к себе просто так, без цели. И то, что они собирались в центральном салоне яхты, где обычно бывали только самые близкие Тау люди, подчеркивало важность встречи: только здесь он мог быть уверен, что его не подслушает никто, даже собственный персонал.
– Мне почти нечего сказать о его визите, – мягким хрипловатым голосом сказал Тау. – Эренарх – интригующий молодой человек. Он, право же, очень мил. Напоминает манерами свою мать – и очень ловко владеет руками.
«Тау неспокоен – даже сердит», – подумала Ваннис. Интересно знать, чего он хотел? Одно ясно: он не получил этого.
– Мне Эренарх кажется привлекательным. – Фиэрин улыбнулась, играя пальцами Тау.
– Веское замечание. – Тау поцеловал ее ладони, одну за другой. – Даже те, у кого нет явных амбиций, могут очаровать своих сторонников, когда захотят.
Проявление слабости, столь редкое у Тау, повеселило Ваннис. Неужели он действительно находит что‑то в банальной фразочке Фиэрин? Значит, он влюблен? Обычно он подбирал своих женщин с дальним прицелом, но Фиэрин лит‑Кендриан никакого политического веса не имела. Легкомысленна, но не глупа, решила Ваннис, познакомившись с ней. На первый взгляд казалось не слишком умным то, что она не принимает фамильный титул и не вступает в законное владение значительным состоянием. Но затем Ваннис пришла к выводу, что Фиэрин прекрасно знает, что делает, – она завоевывает общее сочувствие своим неортодоксальным отношением к печальному прошлому своей семьи.
Забавно, что у Тау еще сохранилась сентиментальная струнка. Если, конечно, у Кендрианов нет каких‑то тайных козырей.
– По всей видимости, он ведет жизнь затворника, – впервые подал голос эгиос Харкацуса. Здесь явно слышался подтекст: «Несмотря на то, что о нем говорят».
– Но концерт все‑таки устраивает, – сказала Фиэрин. – Я слышала, он уговорил китари выступить с этим ансамблем из Музыкальной Академии. Разве их религия позволяет им выступать с посторонними? Раньше они, по‑моему, никогда этого не делали.
– А вот на этот раз сделают. – Тау обвел взглядом собравшихся. – Кажется, Его Высочество завербовал еще и флотский оркестр. И сам составил программу.
– Какая прелесть, – сверкнула улыбкой Фиэрин.
– Титул – великое дело, – с легким нетерпением вставил Кестиан Харкацус. – Кто посмеет ему отказать?
– Китари посмели бы, – сказал Тау. – Они не служат никому, кроме своего Иефата. А для Флота даже Эренарх не имеет особого веса, если у него нет военного звания.
– Наконец‑то он соизволил пошевелиться, – сказал Штулафи Й'Талоб. – Не связано ли это с критическим сроком? – Голос Ториганского Архона звучал резко. – Мы узнали об этом из своих источников, но сообщил ли кто‑нибудь ему?
– Можно предположить, что да, – произнес Тау. – Что до приема, который он устраивает, почтите ли вы меня своим терпением, если я попрошу вас подумать еще раз: зачем ему это?
Й'Талоб учтиво поклонился, но его тяжелое лицо и скрещенные руки выражали презрение.
– Вероятно, он предложит нам новый Малый Совет между двумя пунктами своей концертной программы.
«Он хотя бы программу способен составить, дуралей», – подумала Ваннис, глядя на Тау.
Старая Архонея Цинцинната прищурилась и сказала скрипучим голосом:
– Умело организованный концерт еще не доказывает, что он способен править. Но время позволяет нам взять паузу. Кто из нас знает этого молодого человека хорошо?
Все переглянулись, жестами выражая свое бессилие, и несколько взоров обратились к Ваннис.
Она знала, что ее уход из круга должен означать, что ей скучен этот разговор. На самом деле она не хотела, чтобы проницательный взгляд Тау разгадал истинную причину ее двойственной политики.
Но последний вопрос призывал ее обратно: все знали, что только она жила в Артелионском дворце вместе с тогдашним Крисархом.
– Мы так мало общались, – с долей сожаления молвила она.
Всей своей манерой она ссылалась на Семиона. Крепкая все еще память о покойном Эренархе и его всем известное мнение о брате говорили в ее пользу. Ей не нужно было объясняться или рисковать разоблачением.
Тау благодушно заявил:
– Семион лит‑Аркад был сильным лидером и при нормальном течении событий стал бы сильным Панархом. Нельзя ожидать, что третий по очереди наследник за несколько дней обретет прозорливость, необходимую тому, кто хочет властвовать. Новому Эренарху понадобятся союзники, искушенные в вопросах правления.
Сердце Ваннис стукнуло о ребра. Вот оно. 
Архонея, поджав губы, поболтала льдинками в своем бокале.
– Он говорит о спасении Панарха.
– Его сердце там, вместе с его отцом, – прошептала Гештар аль‑Гессинав, женщина зловещего вида, пресентор Аланнатского Инфонетического Комба в Красном Северном октанте. – Но нельзя управлять триллионами людей, руководствуясь только сердцем.
– Думаю, мы можем согласиться с этими мудрыми словами, – откликнулся Тау.
– Я хотела бы помочь, – с искренним порывом сказала Фиэрин. – Я стану ему другом – по крайней мере попытаюсь.
Тау погладил ее руку, остальные одобрительно загудели и, словно по сигналу, перешли в смежную комнату, где Фелтон терпеливо ждал, чтобы подать обед.
Тау с невысказанным вопросом посмотрел на Ваннис через головы остальных. На миг ей показалось, что они остались наедине, и она ощутила на себе силу его воли.
Ваннис похолодела, но благодаря многолетней работе над собой сохранила полнейшую безмятежность. Итак, этим вечером будут заложены основы нового правительства. И ей предстоит участвовать в этом.
Торжество и честолюбивые помыслы изгнали из памяти голубоглазый образ. Она улыбнулась Тау, сошла с возвышения и оперлась на руку Архона.
– Скажите, чем я могу вам помочь?

* * *

Ивард изменил походку и стал ступать бесшумно, чтобы лучше слышать шелестящие шажки эйя.
Внезапно они остановились, обратив вверх свои индиговые фасеточные глаза, повернули головы к Иварлу, как всегда в унисон, и засемафорили, пользуясь знаниями, которым обучил их Мандериан:
Мы слышим то, что причиняет боль. Мы дальше не пойдем. 
Ивард летал с эйя на одном корабле, но они были для него закрытой книгой, пока Мандериан не научил их языку жестов. С незнакомыми им людьми они по‑прежнему избегали общаться, но Иварда сопровождали охотно, практикуясь в новом языке.
Иногда он даже слышал их мысли, но почти всегда при этом присутствовали келли. А эйя должны были испытать сильный стресс, чтобы келлийский геном донес до Иварда их шепот и многочисленные образы.
От внезапного видения каюты, забрызганной кровью, и двух длинных тел, сцепившихся в страстной, почти смертельной схватке, у паренька все сжалось внутри, и он отогнал это воспоминание.
Эйя заныли тонкими голосами: им хотелось подойти поближе к гиперрации, но пси‑заградники их не пускали. Если Ивард сосредотачивался, он тоже мог чувствовать слабый ультразвуковой гул, не слишком приятный. Интересно, как это действует на эйя.
Ивард сфокусировал внимание, и толчок чужеродной энергии пронизал его до костей. Он не мог разгадать, о чем они думают, и показал знаками:
Мы уходим. 
Мы уходам,  – ответили зйя.
«Вот мы и начинаем понемногу понимать друг друга», – радостно подумал он, когда они двинулись в долгий обратный путь к Пятому блоку.
Чем бы их развлечь? Дома они, вероятно, сразу уйдут в свой морозильник и опять впадут в спячку на несколько дней. Можно, конечно, посмотреть, как они ткут. Он не знал, откуда они берут микроволокна, из которых плетут такие чудесные узоры; может быть, дергают из обыкновенной материи, подумал Ивард, посмотрев на игольчатые концы их длинных тоненьких пальцев.
Пять пальцев. У них пять пальцев, как у людей. Ивард дивился этому. Значит, обе их расы как‑то связаны? Не свидетельствует ли это о том, что первая волна людей, попавших в Воронку, была отброшена далеко‑далеко в прошлое?
Надо снова посмотреть тот исторический чип о людях, покинувших Землю, и о том, как Воронка разбросала их не только в пространстве, но и во времени. Он говорил об этом с Мандерианом, и старый должарианец сказал, что его народ почти наверняка происходит от этой первой волны, как‑то преодолевшей временной разрыв и приспособившей для жизни суровую, трудную планету.
Ивард в который раз задался вопросом, почему Вийя не любит говорить с Мандерианом. Ведь это радость – встретить человека, который говорит на твоем языке, особенно если он не имеет отношения к тем мерзостям, из‑за которых ей пришлось спасаться с Должара.
Иварду Мандериан нравился, и с Тате Кагой он тоже любил говорить. Старый нуллер показал ему вещи, которые перекликались с тем странным, что Ивард испытал на Дезриене. А еще больше мальчик любил келли. Они рассказывали ему о том, чего другие не знали, чего не могли ни видеть, ни слышать, ни объяснить. Они умели улавливать мысли эйя.
Мысли, которые в его присутствии не высказывались. Например, о Вийином плане побега. Иварду стало не по себе, когда он вспомнил об этом.
Войдя с эйя в транстуб, он стал думать о Вийе. В его первом воспоминании о ней она представала как высокая темная фигура рядом со светловолосым Маркхемом. В те дни она была другой: он помнил, как она смеялась, как преображалось при этом ее лицо. Смех был беззвучным – только сияющая улыбка и внезапный огонек в опушенных длинными ресницами глазах.
Теперь она перестала смеяться.
Мысль о том, что она замышляет побег, вызывала у Иварда легкую дурноту. Он мог и сам о себе позаботиться – Грейвинг его так воспитала, но его обижало, что Вийя и Марим строят свои планы втайне от него.
«Что ж они, не доверяют мне?»
В голове у него отозвался саркастический смех Локри. Как‑то раз Ивард случайно подслушал спор Локри и Грейвинг о доверии. Локри высмеивал ее за то, что она вообще употребляет это слово. И Грейвинг перестала это делать при нем – но не при Иварде.
«Если найдешь себе капитана, которому можешь доверять, и сам будешь достоин доверия, дольше будешь жить, – говорила она брату. – Пусть себе Локри смеется. Он‑то никогда не будет водить собственный корабль, хотя бы всю жизнь проторчал на Дисе. Вот увидишь».
Хотя Грейвинг сама прожила недолго после этих слов, насчет доверия она, видимо, говорила правду. После налета на Артелион поговаривали о том, чтобы потратить часть добычи на третий корабль, для их флотилии – управлять им должны были Жаим и Рет Сильвернайф, а Ивард занял бы место навигатора и обучился на запасного пилота. Это при том, что Локри умел водить корабль не хуже, чем Жаим или Рет.
Ивард всегда мечтал управлять своим кораблем – и Вийя, казалось бы, готовила его как раз для этого.
Но теперь все стало не так.
Мы перестали быть нужны ей с тех пор, как появился Аркад. Но почему? 
В Пятом блоке он пошел за эйя, которые помчались в их общее жилье. Он знал, что они захотят пожаловаться Вийе на то, что пси‑заграднйки не пускают их к гиперрации. Он побудет при этом и посмотрит, что удастся разнюхать о других вещах.
Эйя подались прямо к Вийе, которая сидела за пультом. Увидев их и Иварда, она быстро спрятала свою работу. Эйя стояли у ее колен. Вийя наклонила голову, поддерживая ее пальцами, словно она болела. Теперь она часто так делала, хотя Ивард не помнил, чтобы видел такое раньше.
Внезапно эйя повернулись и ушли в свою комнату. В приоткрывшуюся на миг дверь просочился шум холодильной установки.
В глазах у Вийп, когда она взглянула на Иварда, была усталость и еще что‑то, заставившее его выговорить:
– Жаим говорил, что весь наш экипаж, кроме Локри, идет на концерт Аркада. Тебе тоже надо пойти.
Она не улыбнулась, но чуть‑чуть смягчилась.
– Монтроз только что приходил. Ладно, пойду, чтоб не приставали.
– Но почему ты не хочешь? Ты ведь любила музыку, когда Маркхем был капитаном.
– Может, у чистюль музыка не такая.
Ивард рассмеялся, изумленный. Вийя и шутить перестала давным‑давно – это впервые за долгое время.
Прищурив глаза, она опять занялась пультом.
– Ты должен помнить, что, когда ты с эйя, они слышат все твои мысли – даже самые, казалось бы, тайные.
У Иварда запылали щеки.
– Ладно, пусть. Я знаю, что вы с Марим разрабатываете план побега. А меня вы с собой не берете?
– А ты хотел бы?
Он открыл было рот, чтобы сказать «конечно», но подумал о том, что ему придется расстаться с келли, Тате Кагой, новыми друзьями. Это напомнило ему о другой, беспокоившей его вещи. Его внимание на миг разделилось, и Архонский геном воспользовался случаем, чтобы наполнить мозг своими образами. Но Ивард уже научился справляться с этим и вернулся к насущным делам.
– Вы могли бы позволить мне выбрать.
– Что ж, это честно. Но Марим до поры до времени лучше не говори, что ты знаешь.
Предательский жар снова сжег щеки. Теперь Ивард окончательно убедился, что Марим взяла его в любовники только для того, чтобы заграбастать его долю артелионской добычи. Он испытывал сильное искушение рассказать кому‑то об этом, например, мужчине, с которым Марим встречалась теперь, но не сделал этого. Грейвинг задолго до того, как он стал испытывать интерес к сексу, вдалбливала ему, что желание – вещь недолговечная, как и верность; и если не ждать слишком многого, то и не разочаруешься.
«Если честно, Марим пыталась сказать мне то же самое, только по‑своему», – подумал он. Вийя ждала. Возможно, она и сейчас слышала какие‑то его мысли через эйя – от того делалось тошно. Правда, она никогда не использовала свое знание против кого‑нибудь из своих.
– Ладно, буду молчать, – сказал он.
– Вот и хорошо. – Ее лицо смягчилось еще немного.
Тут всплыла прежняя проблема, и он брякнул:
– Регентский совет – это хорошо или плохо?
Вийя подобралась, слегка нахмурясь.
– Что‑что?
– Такая чистюльская штука. Я поискал на чипах – там говорится только, что это «правящий орган, подающий советы правителю до его или ее совершеннолетия». Нормально вроде бы. Но этот придурок Данденус...
– Не говори ни с кем об этом, – сказала Вийя.
– Значит, это плохо. Но почему? А может, сказать Аркаду? Келли прочли это в Данденусе, который попользовался отцовским босуэлом – и говорят, что это заговор против Аркада.
– Вот пусть келли и скажут, – с ледяной улыбкой отрезала она.
– Они говорят, что не станут мешаться в человеческие дела.
– И правильно. Пусть Аркад сам о себе заботится. Или его охрана. А вот у тебя охраны нет, и эти чистюли‑политики не шутят – тут дело идет о жизни и смерти. Обещай мне, что ничего не скажешь Аркаду.
– А Жаиму можно?
– Нет. – Она поколебалась и добавила: – Это для него опасно.
– Вот гадство, – вздохнул Ивард. Ну и пусть Вийя слышит его мысли, зато она за него боится, иначе не стала бы предупреждать. – Ладно, обещаю.
Она сделала ему знак, и он подошел к ее пульту.
– Мой план начинается вот с чего...

* * *

Антон Фазо продвинулся вперед и стал слушать, морщась про себя, как Масо‑младший бубнит свои поздравления. Он не любил присутствовать при чужом унижении и отвел глаза, прислушиваясь к разговорам вокруг.
Мальчишка отвесил корявый поклон, взглянул на мать и по ее застывшей улыбке понял, что справился с делом из рук вон плохо.
Когда он отошел, Антон прочел облегчение на лицах Бестан нир‑Хестерфельдт и ее супруга, эгиоса Кольм‑Искандира, стоящих по обе стороны от своего новорожденного младенца.
Язык Фазо с привычной легкостью произносил красивые слова из ритуала Наречения Имени, глаза разглядывали родителей: оба как будто очень гордились этим комочком человеческой плоти, лежащим на бархатной подушке, ничего вокруг себя не воспринимая.
Антон поклонился, родители поклонились в ответ, и он присоединился к своей спутнице.
– Она чуть не потеряла этого ребенка, – шепнула Кэт Й'Мандев. – Роды начались в пути.
Антон подавил гримасу. Тайны продолжения рода его не волновали; он всегда радовался тому, что в их семье наследником был Танри.
Но теперь... Горе обожгло его. Ему до сих пор не верилось, что Танри нет. Но это, конечно, правда. Сам Эренарх преодолел множество световых лет, чтобы вручить ему перстень Танри, и Антон прочел сочувствие в глазах Себастьяна Омилова, встретившись с ним на приеме. Танри погиб, и, видимо, нелегкой смертью. Интересно, жива ли Бикара. Омилова Антон не стал спрашивать – если тот молчит, значит, ничего хорошего сказать не может.
Если она погибла, то надеюсь, что хотя бы вместе с ним. 
Фазо направился к столу с закусками. Перстень оттягивал руку особенно тяжело. Танри не оставил наследника – значит, либо старинный род Фазо угаснет, либо Антону придется принять на себя обязанность, которой он всегда наделся избежать.
Он оглянулся на счастливое семейство. Его внимание привлекала не маленькая Илара, а отношения ее родителей – сразу видно, что этих мужчину и женщину связывает не только брачный контракт.
Он перевел взгляд на свою спутницу, думающую, что же ей выбрать: паштет странного вида или нечто воздушное с кремом. Она счастливо прожила несколько десятков лет со своим коллегой по службе, но, являя этим полную противоположность Энре Й'Мандеву, очень любила бывать в обществе. И часто сопровождала в свет офицеров из штаба Найберга, когда это бывало необходимо.
– Попробуй вот то, Антон. Повар Бестан – мастер по разным голголским штучкам.
– Угум. – Он положил что‑то себе на тарелку.
Кэт усмехнулась со своим обычным добродушием, наклонив голову набок.
– Ну, кажется, поздравления закончились – пойду поболтаю с Бестан. Она нигде не появлялась с тех пор, как родила.
Антон посмотрел, как она лавирует между гостями. Отбросив мысли о личном и вспомнив о долге, он тоже начал циркулировать, вслушиваясь в каждый разговор.
Вскоре, убедившись, что эта болтовня не стоит ни официального, ни вообще какого‑либо внимания, он занял позицию на заднем плане и стал наблюдать. Он отметил с некоторым облегчением, что Хестерфельдт и Искандир не стали залучать на свое торжество особ крейсерского класса. Самой высокой по рангу здесь была Чаридхе Масо, и ясно было, что она снизошла до этого пестрого сборища лишь для того, чтобы придать немного лоска юному Джофу Масо. Не менее ясно было, что главный враг Джофа не подростковая неуклюжесть и повышенная чувствительность, а присутствие грозной, висящей у него над душой матери. Он получал от нее только мрачные взгляды и шипящие укоры.
Немного погодя парень ретировался в дальний угол, спрятавшись за вазоном с цветами. Нетронутая тарелка с едой стояла у него на коленях. Его матушка восседала на почетном месте рядом с хозяйкой и вела беседу, перемежая ее взрывами сердитого смеха.
Но тут в дверях появился дворецкий и объявил бесстрастным, но плохо скрывающим изумление голосом:
– Его Высочество Эренарх.
Раздались возгласы, зашуршали дорогие ткани, и все как один поднялись. Фазо чуть не уронил тарелку. Он знал, что Брендона на Аресе приглашают всюду и всегда, но никто не ожидал, что Эренарх появится здесь.
Однако вот он, одетый по такому случаю в индиго с серебром и будто бы не сознающий, как наэлектризовало его появление всех присутствующих. Впрочем, вскоре выяснилось, почему он пришел: искренняя радость Бестан Хестерфельдт напомнила Антону, что эта женщина была подругой Кириархеи.
Брендон принес свои поздравления, но не ушел, как мог бы сделать даже тот, кто уступал ему по рангу. Он осмотрелся, назвал нескольких человек по имени и сел с бокалом в руке.
– Мы тут говорили о новой исторической пьесе Элизы Бенет, – сказала Чаридхе Масо, – и сошлись на том, что, хотя двору она может показаться старомодной, мы, привыкшие к примитивным увеселениям, находим ее вполне достойной внимания.
Да тут не один выстрел, а целый залп, подумал Фазо, невольно развеселившись. Ему нравился молодой Брендон, в отличие от всех Масо, которых он знал.
Но Брендон, оставшись равнодушен к завуалированной шпильке, сказал:
– Я очень смеялся в том месте, где молодая дама описывает демона страны снов, а принц, развесив уши, думает, что речь идет о нем самом.
Собравшиеся отозвались одобрительным гулом, и пьесу расщипали на части, используя ее достоинства и недостатки в качестве мишени для юмора, не всегда беззлобного. После обстрела намеками, который Чаридхе обрушила на Брендона (он отражал атаку тем, что со всем соглашался), разговор перешел на то, в кого из придворных целила Бенет.
В разгар обсуждения Брендон встал и неторопливо подошел к буфетному столу. Фазо с праздным поначалу интересом следил, как он обменивается несколькими словами с каждым из гостей.
Общая беседа переключилась на новые имена в кинетическом искусстве. Брендон тем временем набрал себе полную тарелку, но в избранный круг не вернулся, а сел на скамейку в метре от Джофа Масо.
Каждое собрание имеет свой центр, и, если самый знатный гость не пользуется своей привилегией, разговор часто заходит в тупик.
Это случилось не сразу. Чаридхе снова взяла руководство на себя, пройдясь по поводу падения вкусов публики – все больше и больше народу предпочитает голографический аккомпанемент музыке. Другие стали высказываться за и против, и немало взоров обращалось в сторону Брендона, но он беседовал с Джофом.
Фазо проглотил последний пирожок и с пустой тарелкой, как со щитом, двинулся к столу. Склонившись над пирожными, он услышал мальчишеский смех и голос Брендона:
– Да нет, мы правда использовали роботов‑официантов.
Фазо придвинулся поближе.
– Представь себе тарканцев в их сервоброне, – продолжал Брендон, пародируя тяжелую поступь солдат. – Тут роботы загружаются... звяк‑жжж‑шлеп! – и шлем залеплен жижей, которую перчаткой не соскребешь. Двое натыкаются друг на дружку, и... – Брендон стиснул в руке пирожок, выдавив начинку. Джоф снова прыснул.
– Так нам и рифтер рассказывал, в н‑невесомом зале. М‑многие думали, что он это выдумал.
– Чистая правда, – торжественно поднял руку Брендон.
– Я слышала эту историю. – К ним присоединилась тонкая, как тростинка, девочка, раньше сидевшая на том конце комнаты. – Но неужели вы, – серьезно спросила она, – действительно позволили рифтерам разграбить Большой Дворец, Ваше Высочество?
– Только Аванзал Слоновой Кости. Притом каждый из этих предметов внесен в каталог, и когда‑нибудь я их выкуплю.
Джоф что‑то неразборчиво произнес, и Брендон засмеялся.
– Вот и я так полагаю. Зачем оставлять это Эсабиану?
И на глазах у Фазо центр разговора стал мало‑помалу смещаться к Эренарху и Джофу Масо. После воспоминаний, как комических, так и трагических, перешли к тому, что у кого осталось позади. Это был катарсис: Дулу, столь сдержанные в своих чувствах, откровенно говорили о том, что они потеряли.
Разговор шел о материальных потерях, но подразумевались и эмоциональные – поделиться ими значило найти путь к единству. Память Антона Фазо беспокойно шевельнулась, но он не успел понять, в чем дело. Он смотрел, слушал и порядком удивился, когда юный увалень Масо выразил пламенное желание стать пилотом. Брендон выразил ему свое сочувствие и ободрение, что не ушло от внимания матери, которая уже маячила поблизости. Ее впалые щеки пылали. Что это она – злится, что ее обошли? Или радуется, что сын в кои‑то веки оказался в центре общества?
Возможно, Чаридхе и сама не знала: когда Брендон чуть позже ушел, он держал ее под руку, а Джоф держался с другой стороны Эренарха, и все трое смеялись. Фазо остался еще ненадолго, и ему показалось, что комната лишилась всей своей энергии и света.

* * *

Ваннис и теперь, когда ее вовлекли в глубины регентского заговора, при каждом удобном случае следила за анклавом из своего дома. Брендон последнее время редко бывал дома – но сейчас он там был.
При столь бурной светской жизни с Эренархом уже нельзя было побеседовать наедине, если он сам того не желал (Ваннис не без юмора наблюдала, как Фиэрин пыталась это сделать на балу у Акбани прошлым вечером).
Положение самой Ваннис тоже было не лишено юмора. Все чаще и чаще с тех пор, как их собрали в эту ужасную кучу, ей казалось, что она играет роль в общем фарсе. А те, кто до сих пор верил, что старые истины незыблемы, и то, что здесь происходит, имеет какой‑то смысл, забавляли ее еще больше.
В этот час она могла бы царить в каком‑нибудь светском кружке, где все отчаянно держатся за мелочи придворного этикета, а вместо этого помчалась домой, чтобы шпионить за человеком, которого всего несколько недель назад считала недостойным даже презрения.
Она думала над своей двойственной позицией, и бесконечные возможности открывались перед ней.
Первым шагом будет приказ, отданный Флоту: собраться при Аресе для атаки и объявить официальный траур по Панарху. Брендон пока что выразил только одно желание: спасти своего отца. 
Однако он ничего для этого не сделал. Быть может, он также наивен в политическом отношении, как была Ваннис, когда впервые появилась при дворе?
В этот момент кто‑то вышел из транстуба около анклава.
– Омилов, – прошептала Ваннис, узнав эту прямую спину и большие уши. Что за дело может быть у какого‑то лейтенанта к Брендону? Осри Омилов приходит сюда уже второй раз за два дня.
Конечно, он был вместе с Брендоном на рифтерском корабле, и кое‑кто пытался выдоить из него информацию, но безуспешно. Если Омилов и знал что‑то о тайне бегства Брендона с собственной Энкаинации, то не говорил. В свете он появлялся лишь в случае крайней необходимости, да и тогда держался поближе к флотскому начальству.
Ваннис сунула в футляр свой электронный бинокль и открыла садовую дверь. Надо подумать как следует.
Сама того не сознавая, она сжала руками локти. Под ее напускной веселостью таился страх.
Проклятый Тау – зачем он рассказал ей, как умер Семион? Теперь ей все время снился обезглавленный труп. Бестан, которая увлекалась толкованием снов, говорила ей, что это символизирует лишенное головы государство, – и в этом была доля правды.
Но чувства Ваннис были намного сложнее. При всей своей неприязни к Семиону сейчас она приняла бы его с радостью. Она отчаянно нуждалась в том, кто взял бы власть в свои руки, командовал бы кораблем, победил бы должарских дьяволов и вернул прежнюю жизнь.
«Вернул бы мне мое положение».
Правда, теперь она уже переросла светские амбиции. Высокое положение – ничто без реальной власти. И ей нужна эта власть, нужен доступ на политическую арену.
«Но даже если мы сумеем восстановиться...»
Жизнь все равно уже не станет нормальной, и это пугало Ваннис больше всего. Пока Сантос Даймонаскос не прыгнул из шлюза в космос, узнав от Гештар аль‑Гессинав, что его металлургический завод в системе Конигвальта взорван рифтерами Эсабиана, Ваннис не задумывалась о том, что идет и вторая, бескровная война – экономическая. У Гештар, безусловно, есть ловкие агенты на местах, которые позаботятся о ее уцелевшем достоянии, но многим придется усвоить, что, если их дома и уцелеют, к промышленным предприятиям это не относится. И Панархия, когда реставрируется, ничем не сможет помочь им.
Осознает ли Брендон все это? Не сказать ли ему?
Под влиянием импульса Ваннис включила свой босуэлл и послала сигнал Брендону. Почему бы и нет, в конце концов?
Размышляя над иронией своего поступка, она, сама того не замечая, опустилась на скамью, устремив невидящий взор на ручей, и вздрогнула, когда в голове расцвел нейросигнал.
(Брендон?) 
(Так это вы мне босуэллируете?) 
За словами слышался смех.
Она настроила себя на соответствующий тон, хотя и знала, что при передаче он получит кислый оттенок: (Простите меня. Данаэрик скорбит над руинами. Это был порыв, потребность поговорить с вами без придворных условностей.) 
Не важно, что он скажет, этот никчемный третий сын еще‑возможно‑живого Геласаара, говорила она себе, но все же ждала с бьющимся сердцем и затаенным дыханием, пока после бесконечно длинной паузы не пришел ответ:
(Быть может, мне зайти?) 
Он так и сделал, и Ваннис, успевшая услать Йенеф с длительным поручением, открыла дверь сама. Она испытала облегчение, увидев, что с ним десантник, а не тот длиннолицый рифтер. На десантника можно не обращать внимания: он знает правила и держится на почтительном расстоянии. А рифтер со своими побрякивающими траурными косами так и ест тебя глазами.
– Доброе утро, Ваннис, – сказал Брендон, входя из сада в дом.
Она улыбнулась и протянула ему руки почтительным и в то же время приглашающим, призывным, интимным жестом. Он зажал ее ладони в своих и поцеловал ей пальцы – не с медлительностью собственника, как Тау, а легко.
– Выпьете что‑нибудь? – спросила Ваннис. Что‑то надо было сказать, пока десантник осматривал комнату.
– Нет, благодарю. – Он вежливо ждал, когда она предложит ему сесть.
Перед ней возник непрошеный образ Семиона, и она сказала:
– Тогда, быть может, пройдемся?
Вежливость, служившая Семиону и Тау оружием, у Брендона казалась врожденным качеством. Он подчинился без намека на иронию. Может быть, всем, кто стоит у власти, свойственно пользоваться манерами, как ножом с потайным лезвием? Но Геласаар никогда так не делал – а у Брендона никогда не было власти.
Они вышли на мостик над журчащим ручьем. Лепет воды успокаивал: Ваннис чувствовала, что ей сводит шею от стресса, причину которого она не совсем понимала.
Она покосилась на Брендона. Они редко оказывались так близко друг к другу. Он был выше, чем ей запомнилось, и взгляд голубых глаз, такой туманный на балу, теперь стал острым.
Внизу мелькнула серебристая рыбка, и Ваннис спросила:
– Как вы думаете, они настоящие или это просто голограммы?
Он стал смотреть в воду, и она получила еще одну передышку. Ее восприятие тоже как будто обострилось, и она замечала все: его длинные ресницы, прикрывающие всю радужку, свет, обрисовывающий овал его лица, его легкое дыхание.
– Настоящие, – сказал Брендон. – Во всяком случае, на нашей стороне озера. И утки тоже. – Он улыбнулся весело, без всякой задней мысли. – Мы с Жаимом иногда кормим их хлебом. Им нравится.
– Брендон... – Она произнесла это, не подумав, но он, если и заметил, что она опустила титул, не показал виду. У нее сжалось горло. – Я хотела сказать... мы не можем больше жить в хаосе, без правительства.
Туманный взор вернулся, и она даже не уловила, как Брендон это сделал: только что его улыбка была совсем мальчишеской и тут же стала непроницаемой, как сталь.
Однако он промолчал, и она, оглянувшись на десантника, который, как и положено, не показывался на глаза, продолжила:
– Ходят слухи о какой‑то перехваченной должарской депеше. Боюсь, вашего отца нельзя будет спасти, если срочно что‑нибудь не предпринять.
Намерен ли ты действовать? Или мы должны действовать за тебя? 
Всматриваясь в его лицо, она поняла, что хочет, чтобы он действовал, чтобы взял ответственность на себя. Честолюбие толкнуло ее к Тау, но чувство, неясное ей самой и не поддающееся управлению, побуждало желать, чтобы заговор провалился. Тогда Брендон займет свое законное место – и она будет рядом.
Кровь стучала у нее в ушах, и она не дышала, ожидая его ответа.
Наконец он сказал легким, как на балу, тоном:
– Я верю, что мы все же сумеем его спасти.
«Он действительно верит, что его отца можно спасти, – он ничего не смыслит в политике», – подумала Ваннис, и ее дилемма решилась сама собой. Он не сможет противостоять регентам. Выбор сделан: она ничего не скажет о заговоре и предоставит событиям идти своим чередом.
Теперь она могла дать волю чувствам.
– Мне так жаль. Я, конечно же, тоже надеюсь, что его спасут. – Она повернулась к Брендону лицом. Но и в этот миг ее преследовали противоречивые образы: Тау, который никогда не спит нигде, кроме собственной постели; Аркады во всей своей славе; ухмылка Семиона.
Ее решимость ушла в пустоту, ладони вспотели, судорога прошла по диафрагме.
Его лицо не изменило выражения, но в повороте головы и в жесте приподнятой руки проглянула осторожность.
– Никто не узнает, – быстро сказала она. – А если и узнает, завтра можете не обращать на меня никакого внимания: больше я об этом не попрошу. – Ваннис вынула заколку из волос, которые рассыпались по плечам, и разжала руку. Пряжка, сверкнув драгоценными камнями, упала в воду. – Но сегодня мы будем вдвоем.
Он смотрел на испуганно заметавшихся рыбок. Прочтя в его позе сожаление и внутреннюю борьбу, она спросила:
– Ведь дело не в Семионе?
Это была шальная мысль, но по дрогнувшим векам Брендона она поняла, что угадала правильно.
– Хотя он преследует меня повсюду, – тихо произнесла она, – в моей спальне призраков нет. Семион не спал со мной. Никогда.
И тут она испытала шок. Об этом она не говорила никому, даже Бестан, даже...
Но он улыбнулся ей нежно, как никогда прежде, и взял ее за руку, и пожатие его было теплым.
– Сегодня мы будем вдвоем. – Они вместе вошли в дом и закрыли за собой дверь.

14

Нг держалась на заднем плане, с нелегким чувством наблюдая за изысканным па‑де‑де: Найберг принимал Эренарха у себя в кабинете.
– Благодарю Ваше Высочество за то, что нашли для меня время. Мы только что получили сообщение из Мандалы: оно было передано по гиперсвязи, и я подумал, что Ваше Высочество сможет прояснить его смысл.
На экране появился неизвестный бори в сером должарианском мундире. Он поклонился в объектив и сказал на уни угодливо, с сильным акцентом:
– Сенц ло‑Барродах, к сожалению, вынужден доложить вам о проблемах с тарканскими войсками. Количество происшествий, – он произнес это слово с подчеркнутой осторожностью, – возрастает. Деркаш Джессериан настоял на том, чтобы я связался по этому поводу с вами. Солдаты утверждают, что во дворце нечисто. Какие будут указания?
Эренарх, к общему удивлению, громко рассмеялся.

* * *

– Ты почти такой же эгоист, как твой отец, Осри, – негодующе бросила леди Ризьена Геттериус, прищурив черные глаза.
Осри пережидал грозу молча, следя за происходящим на лужайке, – это отвлекало от направленных по его адресу звуков.
– Он не отвечает на голокомы, не заходит – особенно теперь, когда поселился у этих заносчивых задниц...
Осри насмешил эпитет, присвоенный Элоатри, и он фыркнул, продолжая смотреть в окно поверх материнского плеча. Стали слышны крики играющих детей.
– Кто это там? – нетерпеливо оглянулась леди Ризьена. – Поганое отродье! Так вот, Осри, я неоднократно пыталась добиться хотя бы минимального содействия от твоего отца, и должна добавить...
Осри стоял, терпеливо перебирая в уме список дел и дожидаясь первой же возможности, чтобы спустить флаг и обратиться в бегство.
Он слишком поздно уловил, что его о чем‑то спросили, и включился опять.
– ...Но ты‑то, конечно, видишь его каждый день?
Кого это? Ну да, отца.
– В общем, да. – Осри посмотрел на старшую из своих единоутробных сестер, которая валялась тут же на кушетке. Странно видеть, что незнакомый тебе человек так на тебя похож. Помалита тоже смотрела на него, надуто и неприязненно. Он перевел взгляд на мать: – Но, по правде говоря, у него нет времени ни на что, помимо того, что поручил ему адмирал Найберг. – Леди Ризьена открыла рот, и Осри поспешно добавил: – Это секретное задание. Да я и сам постоянно занят.
Это был шаг по пути к свободе.
Мать стукнула рукой по стене, и кольца, надетые на ее длинные ногти, звякнули. Осри отшатнулся – его пугал ее стиль, в котором всегда присутствовало нечто хищное.
При этом он снова взглянул в окно. Подростки, Дулу и Поллои, играли в какую‑то игру с ракетками и воланами. Один из них, рыжий, стал перед самым окном.
Ивард, но какой‑то не такой. Что‑то в нем изменилось.
Парень сделал Осри знак – выходи, мол.
– Пома, – сказала леди Ризьена, – вели Кульду прогнать этих паршивцев.
– Нет, мама, он не пойдет, – заныла Помалита. – Это общественная лужайка – так мне сказали десантники, когда я хотела прогнать тех полоумных святош, которые тут развылись.
– Осри, – леди Ризьена обнажила зубы, и на клыке блеснула коронка из золотой узорчатой эмали, – уж ты‑то мог бы проявить немного внимания. Ты хуже Себастьяна, который...
Мать переключилась на его дурное воспитание. Эту тему, Осри знал по опыту, она могла развивать часами, если не капитулировать и не сделать того, что она хочет. Но чего она, собственно, хочет?
Осри собрал разбегающиеся мысли и заметил, что леди Ризьена и Помалита одеты как для приема в саду. Приспичило втереться в дом какой‑то титулованной особы, что ли?
– ...жуткая старуха, которая именует себя «нумен», хотя ей больше подошла бы роль привратницы. Я словом не могу перемолвиться со своим законным мужем...
«Она пытается привлечь внимание отца – и преуспела в этом еще меньше, чем я полагал».
– ...даже видеть музыкантов, не говоря уж о том, чтобы слышать. Ты же знаешь, какой у твоей сестры тонкий слух, в отличие от многих на этой станции, – она сама могла бы выступать, будь у нее время брать уроки...
Ага, концерт Брендона.  Осри, не скрываясь, посмотрел на свой босуэлл.
– Мама, мне очень жаль, но у меня назначена встреча с Эренархом, и я опоздаю, если не уйду сию же минуту. Попросить его, чтобы пригласил вас?
Мать открыла рот, показав экзотические образчики стоматологического искусства. Пома позади нее заухмылялась.
Леди Ризьена внушала еще больший страх, если это возможно, когда становилась приветливой.
– Дорогой мальчик, такому лицу даже мать должна уступить. Да, попроси, пожалуйста. Ты же понимаешь, это не для меня, а для твоей сестры, которая...
Шаг назад, еще один, несколько уверений в серьезности своих намерений – и Осри, отдуваясь, выскользнул за дверь. Пусть Брендон сам имеет с ней дело – для него это хорошая практика. Осри шел по краю лужайки, а Ивард в это время бежал к кучке других игроков. Мимо пролетел волан, и ракетка Иварда послала его прямо под ноги Осри.
Лейтенант не удержал равновесия и рухнул в куст, а волан застрял под ним, жужжа своим гравитором.
Осри с ругательством раздвинул ветки, надеясь, что не слишком испачкался. Ивард протянул ему свою квадратную ладошку и с поразительной силой поднял на ноги. Осри хотел обругать парня, но осекся, увидев его твердый взгляд. Это был уже не тот хилый, полусумасшедший малец, которого Осри видел на «Телварне». Даже безобразные веснушки и бледность трансформировались в более нормальную пигментацию.
– Я обещал Вийе не говорить Жаиму про Аркада – она говорит, для Жаима это опасно, – но келли слышали какой‑то разговор о регентском совете. Скажи ты, ладно? – Ивард проговорил это быстро и еле слышно, помогая Осри очищать грязь и листья.
Осри растерялся – он не мог ответить так сразу.
Ивард посмотрел на него, взял свой волан и побежал к другим как ни в чем не бывало.
Осри думал об этом всю дорогу до анклава. Сказать? Или лучше не выставлять себя дураком, повторяя сплетни какого‑то мальчишки‑рифтера?
Ванн и его люди, уж наверное, знали бы, будь это правдой! Идя по садовой дорожке, он наконец решил, что скажет, только если представится удобный случай.

* * *

Брендон встретил Осри как обычно, но Осри почувствовал, что он взволнован. Лейтенант удивился и сначала приписал это предстоящему концерту. Не может быть, чтобы Брендон взаправду вознамерился сдать экзамены за Академию экстерном, – это трудно даже для тех, кто полностью прошел курс. Хотя Осри специально послали провести контрольные, он до сих пор не верил, что Брендон это серьезно.
Эренарх был один: Жаима не было видно, а Ванн сидел в большой комнате за одним из пультов.
Осри поклонился, на что Брендон ответил весьма рассеянно, и сказал:
– Прежде чем мы начнем, я хотел бы попросить об одной вещи. – Видя, как на лицо Брендона опустилась вежливая маска, он заторопился: – Мне, право, неловко... – Брендон выказал подобие интереса, и Осри изложил материнское желание самым сухим и бесцветным голосом, на который был способен. Брендон со смехом дал согласие.
Сейчас как раз подвернулся случай рассказать об услышанном, но Брендон сказал:
– Может быть, начнем?
– Я готов, – ответил Осри.
«Он в самом деле собрался сдавать. Почему бы мне не оставить сплетни тем, кому и деньги платят за то, чтобы их собирать?»
Чувствуя облегчение, он проверил пульт Брендона, очистил его, вставил свой чин и предупредил:
– Время ограничено.
– Я помню. – Брендон с кривой улыбкой сел за пульт и размял пальцы.
«Что он нервничает? За две недели повторения даже гений не овладел бы этой программой. Почему ему взбрело это в голову именно сейчас, здесь, на Аресе?»
Он не получит лишний балл за внезапное сожаление о потраченных впустую десяти годах, и титулы на экзаменах тоже не учитываются. Работу Эренарха будут сравнивать с работами всех выпускников года, а не только с маленькой группой кадетов в Колпаке, которые делали те же контрольные накануне.
– Начинайте. – И Осри ушел из поля зрения Брендона, чтобы тот мог сосредоточиться.
Стоя у двери в сад, Осри решил, что мудрее всего будет забыть то, что сказал Ивард. Что может Вийя знать об опасностях, грозящих Брендону – или кому бы то ни было?
«Конечно, у нее есть эти мохнатые выжигатели мозгов, которые читают мысли. Надеюсь, отдел безопасности Найберга присматривает за ней».
Чьи‑то тихие шаги заставили его оглянуться. Ванн стоял у двери в другую комнату, где Брендон его не видел, с двумя кружками в руках. Его брови выражали молчаливый вопрос.
Осри включил босуэлл.
(Что бы это ни было, я буду. Спасибо.)  Он бесшумно подошел, и Ванн вручил ему теплую кружку. Аромат настоящего кофе пощекотал Осри нос, и он глубоко вдохнул, прежде чем пригубить.
– Стандартная серия? – тихо спросил Ванн, мотнув подбородком в сторону Брендона.
Неужели все уже знают? Возможно. Осри забыл, какой вес имеет имя Аркадов и как быстро распространяются слухи.
Ему опять стало не по себе, когда он вспомнил слова Иварда. Может, сказать Ванну? Но ужас перед вмешательством не в свое дело удержал его. Ванн и без того должен знать обо всем, что происходит: это его работа.
Поэтому Осри только кивнул, и оба посмотрели на Брендона, который весь ушел в свое занятие. Он не заметил бы даже бомбы, взорвись она у него под стулом.
– Я слышал, задачи трудные, – сказал Ванн.
– Могу подтвердить, – кивнул Осри. Ванн поднял кружку с кофе.
– За его успехи.
Осри, услышав в его тоне что‑то непростое, посмотрел на него, но Ванн с ничего не выражающим лицом повернулся и вышел.
Мысленно пожав плечами, Осри включил один из боковых пультов. Ему тоже пора было приступить к работе, и он вставил один из своих персональных чипов.
Время быстро шло. Брендон молча проходил тест за тестом, а Осри тем временем проверил задания своего класса и подготовил вчерне три лекции.
Эренарх ни разу не заговорил с ним, не задал ни одного вопроса. Наконец он встал из‑за пульта и направился к раздаточному автомату. Пока он поглощал какой‑то темный напиток, Осри прервал свою работу и вынул контрольный чип.
– Результаты я пришлю по почте, – сказал он. – Это недолго.
– Спасибо. – Брендон выглядел усталым, и Осри снова спросил себя, зачем Эренарху это нужно.
«Авось он не слишком опозорится, но если он даже покажет приличный результат, что это ему даст? У Найберга сейчас нет возможности присвоить ему офицерское звание».
Осри удивился, застав в кают‑компании Колпака множество старших офицеров. Здесь царило веселье, но как только он вошел, разговор прекратился, и он понял зачем они собрались.
Нг встала со стула и протянула ему руку:
– Меня назначили дублером Й'Мандева. Его даже Эренарх не смог оторвать от кормушки.
Нг, покосившись на остальных, прошла вместе с Осри в боковую комнатку, где стояли пульты. Она ввела программу оценки контрольных работ и взяла у Осри чип.
Проверка не заняла много времени. Осри, как ему и полагалось, держался позади, не глядя на экран. Зато он наблюдал за лицом Нг, и от этого у него участилось сердцебиение. Она вскинула свои тонкие брови и поджала губы. Прядь коротких шелковистых волос упала ей на глаза. Она взяла распечатку, как только та вышла из принтера, и прочла ее.
– Н‑да, – произнесла она наконец. – Ну и ну. – И протянула Осри верхний лист.
Осри быстро пробежал его сверху донизу и начал сызнова. Оценки были высокие – в каждой графе значился наивысший балл.
– Он второй по итогам года, Омилов. Учитывая не только нашу аресскую группу, но всю Академию. Он всего на три десятых отстал от Тессы Чанг. – Осри помнил эту необычайно одаренную девушку, произведенную в мичманы совсем юной и погибшую на борту «Криона».
Не в силах скрыть своего изумления, он начал листать страницы, просматривая работу Брендона. В математическом разделе сразу привлекало внимание изящество решения самых заковыристых задач; тактическая часть доказывала, что Брендону не просто повезло: чувствовался огромный запас знаний.
Осри поднял глаза на Нг, которая сидела на краешке стула с ехидной улыбкой.
– А я еще думала, как это он умудрился так освоить новые тенноглифы, – словно Варригаль сама его учила. – Это талант. Думаю, он намного превосходит своего покойного брата.
– Выходит, так, раз он сумел превзойти всю эту премудрость за две недели.
– Он хоть и талант, но все‑таки не компьютер, – засмеялась Нг.
– Не понял?
Она постучала тонким пальцем по распечаткам.
– Это со всей очевидностью доказывает одно: за все эти десять лет рассеянной светской жизни он никогда не прекращал учиться.
«И это, должно быть, было дьявольски трудно, учитывая постоянную слежку Семиона», – подумал Осри, постепенно начиная постигать смысл всего этого.
У Брендона была какая‑то цель, и он преследовал ее упорно, не делясь этим ни с одной живой душой,
Но в ночь Энкаинации, когда он должен был вступить в качестве игрока на политическую арену, бросил все и бежал.
Почему?
Осри встретился с понимающим взглядом Нг.
– Эта информация секретна, – сказала она. – Пусть Найберг сам решает, что, когда и как обнародовать.
– Но я обещал уведомить его по почте...
Нг с улыбкой пожала плечами:
– Он устраивает прием, вы на нем присутствуете и должны подготовиться – остальное пока подождет.
Осри вспомнил о матери и поморщился.
– Но я пробуду с ним целый вечер.
Нг бросила листы в ликвидатор и закодировала файл.
– Мне кажется, этот молодой человек за последние дни серьезно пересмотрел свои планы, и этот процесс еще не закончился. Но рискну предположить, что он ни о чем вас не спросит. Даже не вспомнит, об этом. – Она вынула чип и спрятала в карман.
– Что вы имеете в виду?
– Ступайте туда. Наблюдайте. Слушайте музыку. Мне думается, он хочет нам что‑то сообщить – способом, которым лучше всего владеет. Сообщить или предупредить о чем‑то.
Она вышла. Осри последовал за ней, не слушая вопросов и комментариев других офицеров. Нг приняла огонь на себя – Осри, выходя из кают‑компании, слышал ее высокий серебристый смех.
Лейтенант посмотрел на босуэлл – осталось полтора часа.

* * *

Фиэрин лит‑Кендриан приноравливала свой шаг к Тау Шривашти, держа руку на его шелковом рукаве. Они поднимались по отлогой лестнице к павильону. Она держала под контролем каждый свой нерв, и первым знаком того, что им предстоит нечто необычное, стало прервавшееся на миг дыхание Тау.
Вдоль всего холла стояли десантники в парадной форме – почетный караул наследника престола. Но величественный мажордом с посохом, докладывающий о гостях, отсутствовал. Эренарх встречал всех сам, блистая белизной, золотом и кобальтом – цвета его костюма граничили с вульгарностью, но на нем таковыми не казались.
«Он сейчас на авансцене и сознает это», – подумала Фиэрин, охватывая взглядом всю его стройную фигуру: от безупречно причесанных волос до сверкающей обуви. На нем поблескивали драгоценности, в основном бриллианты.
Откуда они взялись? Он ведь прибыл сюда ни с чем, только с фамильным перстнем Шарванна?
Тут позади тихонько засмеялась Ваннис.
– У него в ухе голубой алмаз Чаридхе Масо. Как он, во имя Харубановой преисподней, умудрился выцарапать у нее этот камень?
Фиэрин, не оглядываясь назад, осмотрелась. Блистательная Чаридхе, всегда напоминавшая ей ядовитый цветок, стояла в кучке других гостей с гордой улыбкой на тонких губах.
Значит, драгоценности он взял напрокат. Аркад носит драгоценности, взятые взаймы, да еще в семье, ненавидящей его семью. Фиэрин слышала взволнованные разговоры в череде гостей, поднимающихся по ступеням. Брендон, безусловно, добился нужного эффекта.
Физрин была уже достаточно близко, чтобы слышать, как он приветствует каждого по имени. Где‑то позади, конечно, спрятан ларгист, подающий ему по босуэллу нужные имена, однако это все равно впечатляет.
Фиэрин попыталась, пока безуспешно, как‑то сблизиться с Брендоном, чтобы завязать разговор о Джесе. Оказалось, что втянуть его в нужный тебе разговор совершенно невозможно, и она затратила уйму энергии на то, чтобы это понять.
Зато она переговорила с каждым из экипажа «Телварны», кроме капитана, которая редко бывала на людях. Никто их них Джесу помочь не мог. Поневоле придется иметь дело с этим новым Эренархом. Правда ли, что он просто болван, которого ловко натаскали и у которого под слоем изящных манер нет ничего, как намекает Тау и его друзья?
Фиэрин была рада, что приходится ждать в очереди, – это давало ей время придумать какой‑то вопрос, чтобы привлечь его внимание и прощупать, что скрывается за этим красивым фасадом. Тау разговаривал с Ваннис и Кестианом, и Фиэрин, улыбаясь, делала вид, что слушает, но мысль ее при этом работала вовсю.
Музыка. Надо будет упомянуть о ней – как бы в шутку, учитывая присутствие Тау. И быстро, ведь у нее будет всего несколько секунд.
Подошла их очередь, и Тау прошел вперед, как высший по рангу. Он исполнил безукоризненный поклон, более уместный для бала, чем для концерта, но игра рук и улыбка придавали церемониалу юмористический оттенок.
Брендон ответил с той же помпой и обвел рукой павильон.
– Я счастлив, что вы сочли мой совет достойным внимания, – улыбнулся Тау, проходя дальше.
Эренарх одну за другой поцеловал руки Ваннис, но ничего не сказал. Она слегка улыбнулась с холодком во взгляде. Значит, он ей неприятен? Фиэрин это удивило: Ваннис в обществе всякий раз следила за каждым его шагом.
С Кестианом Брендон просто обменялся любезностями. Затем его голубые глаза взглянули прямо на Фиэрин, он коснулся ее протянутых ладоней и назвал ее по имени.
Возможно, он уже думает о следующем в ряду? Фиэрин сделала реверанс, выпрямилась и сказала:
– Спасибо за приглашение. Нельзя ли намекнуть, что мы сегодня услышим?
– А разве вы не любите сюрпризов?
Считать это намеком или нет? Ее спутники уже прошли вперед, и Тау оглянулся, вопросительно приподняв брови. Фиэрин облизнула губы.
– Мне очень жаль, что не все могут здесь присутствовать. Я всегда верила, что музыка, как и справедливость, вечно влечет к себе сердца. – Последнюю фразу она проговорила тихо, чтобы никто не мог услышать.
Глядя в его глаза, такие голубые, она, несмотря на все туже его приятную улыбку, ощутила предостерегающий холодок. Но Брендон сказал только:
– Надеюсь, музыка вам понравится. – И поклонился.
Остальные дожидались ее.
– Что за разговоры в очереди, Фиэрин? – упрекнул Тау, взяв ее под руку.
Считалось дурным тоном заставлять очередь ждать. Нужен еще один ляпсус – и срочно. Фиэрин откинула со лба локон.
– Пыталась выведать программу. Вы же знаете, я занималась музыкой до того, как Джес нас покинул. Вот и хотела блеснуть своими познаниями – должны же они хоть на что‑то пригодиться?
Мужчины засмеялись, Ваннис улыбнулась, и Фиэрин с удивлением заметила проблеск настоящего румянца на безупречном лице вдовствующей супруги Эренарха.
Фиэрин обернулась ко входу в концертный зал. Она слышала, что аресский театр обладает одной из самых больших в Тысяче Солнц адаптирующих установок, способных воспроизводить, если уж не имитировать в тонкости, любой антураж и декорации.
И ей не пришлось разочароваться. Когда они вошли в зал, Ваннис ахнула. Тау молча взглянул на нее, и Фиэрин заметила легкую черточку между его бровями.
Зал представлял собой вихрь красок. Концентрические круги поднимались вверх от углубления, где стояли одинокая клавиатура и стул. Хрустальная люстра сверкала радужными огнями. «Красиво, но не настолько, чтобы произвести такой эффект на Ваннис и Тау», – подумала Фиэрин.
Она поняла, что Брендон что‑то говорит всем этим, – и это направлено в их адрес.
Быть может, она взаправду допустила ляпсус? Брендон и ей сказал что‑то, о чем‑то предупредил, а она не сообразила. Память мучила ее, но она не могла вспомнить, в чем дело.
Поднятые брови и сдержанная вежливость обоих ее спутников довели до ее сведения, что они достигли молчаливого понимания.
Они заняли свои места и заказали напиток, но голоэкранов брать не стали. Пусть другие тешат себя лазерными картинками – Тау и Ваннис, столь недавно подвизавшиеся при артелионском дворе, никогда бы не стали профанировать живую музыку таким способом. Внезапно Фиэрин вспомнила когда‑то виденный чип и поняла, почему память не давала ей покоя и почему убранство зала так поразило ее спутников. Аресский театр преобразовали в точную копию концертного зала в Малом Дворце Мандалы.
Тау, беседуя вполголоса с Кестианом, все время водил глазами по сторонам. Ваннис же не сводила глаз с императорской ложи. Какие еще сюрпризы уготовил им Эренарх?
Вот зрители загудели, и на сцене появилась единственная фигура – крупный, почти безобразный человек в просто, но хорошо сшитом сером костюме. Дойдя до клавиатуры, он остановился, и Фиэрин показалось, что его темные, под густыми бровями глаза смотрят прямо на нее. Тогда она узнала его. Монтроз, кок с «Телварны» – корабля Джеса.
Он сел и без дальнейших промедлений заиграл мрачную, нестройную мелодию – скорее импровизацию, чем классическую пьесу.
Фиэрин перевела взгляд на императорскую ложу – флотский офицер усаживал там двух женщин. Эренарха не было – музыкант, должно быть, играл просто так, для себя. Одна из женщин сказала что‑то неприятным голосом, напоминающим скрежет металла. Фиэрин расслышала только «рифтерское отребье», и по залу пробежал шепот.
Рифтеры? Кто еще с «Телварны» находится здесь и что это значит? 
– О ком речь? – спросил Кестиан. Фиэрин промолчала, стараясь сохранить полное безразличие.
– Об экипаже рифтерского корабля – он был на нем, пока «Мбва Кали» не нашел их, – пояснила Ваннис. – Музыкант один из них – он происходит из какой‑то мелкой Семьи Служителей. А видите ту высокую женщину в черном, с белыми пушистыми инопланетянами? Я считала ее кем‑то вроде переводчицы, но она, оказывается, их капитан.
– Должарианка, как я слышал, – весело присовокупил Тау.
Фиэрин посмотрела на первый ярус и сразу отыскала прямую, черноволосую фигуру с двумя экзотическими существами по бокам.
– Очень недурна. Если одеть ее в приличное платье и что‑то сделать с ее волосами, на нее все будут оборачиваться.
– Еще бы, – чуточку снисходительно улыбнулась Ваннис. – На Должаре некрасивых младенцев убивают.
– Эта деталь всегда меня поражала, – сказал Тау. – Раса, которая живет только понятиями власти, боли и смерти, желает, однако, чтобы ее потомство радовало глаз.
Музыка между тем изменилась, обретя форму и смысл. Фиэрин вздрогнула. Она не узнала мелодии, но мерные аккорды синтезатора говорили о глубинах времени и пространства, отделивших их всех от Утерянной Земли.
Рядом прошелестел шелк. Ваннис, выпрямившись и побледнев, смотрела на музыканта, а Тау с окаменевшим лицом на нее. Оба казались ошеломленными, но Тау поймал взгляд Фиэрин, и лицо его разгладилось.
Фиэрин очень хотелось узнать, что на них так подействовало, и она искала способ это выяснить, но тут музыка прекратилась, и музыкант удалился. Миг спустя в ложу вошел Эренарх.
Грянули фанфары Феникса, и все поднялись с мест.
Публика изъявила свое почтение, Эренарх ответил – старинный ритуал, грациозный и стилизованный, как балет. Затем все уселись, шурша дорогими тканями, и зашептались в ожидании.
– Сейчас начнется, – сказала Ваннис так тихо, что Фиэрин едва расслышала ее, а Тау осклабился в беззвучном смехе.

* * *

Элоатри оглядывала зал, любуясь яркими нарядами и грациозными движениями Дулу. Рядом сидела, выпрямившись, высокая должарианка, а дальше – маленькие белые создания, которые никогда, видимо, от нее не отходили. Они заметили, что Элоатри смотрит на них, и тихо защебетали, мерцая глазами в ярком свете зала и жестикулируя. Это был один из знаков, которым обучил их Мандериан: «Мы тебя видим». Она кивнула в ответ.
Вийя тоже взглянула на нее, быстро и равнодушно, и отвернулась к сцене, где появился человек. Элоатри узнала его.
– Он из вашего экипажа, не так ли?
Его звали Монтроз, и она имела случай оценить обед, который он приготовил в Аркадском Анклаве для узкого круга гостей, – но не знала, что он еще и музыкант.
– Был раньше. – Тихий голос Вийи не выдавал никаких эмоций, но Элоатри чувствовала в ней напряжение. Эмоциональное излучение такого количества публики, несомненно, сказывается на ней: Мандериан говорил, что Вийя только начинает осваиваться с повышенной чувствительностью, которой наделило ее общение с эйя.
Монтроз заиграл медленную импровизацию. Затем музыка стала еще более медленной, взывающей к памяти, и Элоатри застыла в шоке: она знала эту вещь. Опасно. Ах как это опасно.  По залу прошло почти неуловимое движение: многие тоже узнали эту музыку.
Элоатри взглянула на императорскую ложу, но Эренарх еще не появлялся. Это тоже было предостережением и вызовом его врагам на Аресе.
Теперь видно, что ты сын своего отца. 
– «Мания Кадена», – сказала Элоатри. – Посвящается длинной цепи жизней, связывающих нас с Утерянной Землей через две тысячи лет Изгнания. – Видя непонимание на лице должарианки, она добавила: – Ее должны были исполнить на Энкаинации Эренарха во время Трех Воззваний.
Вийя задержала на ней взгляд и отвернулась. Костяшки на сильных руках побелели, но это тут же прошло.
С приходом Эренарха началась основная часть концерта: члены Музыкальной Академии исполняли попурри из старинных мелодий. «Неужели Эренарх сам подбирал отрывки?» – поразилась Элоатри. Если так, он обладает поистине энциклопедическими знаниями в музыкальной истории.
Знакомая мелодия привлекла ее внимание. Кто‑то солировал церковный гимн, и у нее стиснуло горло. «Veni creator spiritus». Впервые она услышала этот напев при своем насильственном посвящении в соборе Нью‑Гластонбери. Но тогда это были просто приятные звуки, теперь же она поняла его значение.
Музыка с неодолимой силой захватила Элоатри, наполняя театр божественной аурой. Женщина рядом с ней превратилась в пламя, такое яркое, что на глазах выступили слезы. С этим огненным столбом соседствовали два огня поменьше, а ложа Эренарха светилась, как жерло никогда не гаснущей печи. Где‑то в публике пламенел еще один дух: рыжеволосый, один в двух лицах, предполагающий присутствие триединой сущности. Элоатри охватила дрожь. Все они связаны, но недостает еще кого‑то, и когда он появится, дверная петля времени будет собрана полностью.
Музыканты продолжали играть, двигаясь от Исхода к настоящему времени, и сновидение отпустило Элоатри.
Она посмотрела на ложу, где сидел Эренарх, – всего лишь человек в непроницаемой дулуской маске.
Восприняли ли другие в этом зале то, что предназначалось им? 
«Не так уж это важно», – решила она. Общее впечатление налицо: мы заново пережили то, что чувствовали когда‑то изгнанники, ощутили их зависимость от традиций и постоянства.
Все сидящие здесь чего‑то лишились – и никто не знает, что его ждет впереди. Он предлагает им пристанище в общей памяти об Утерянной Земле. Он, последний из Аркадов, живое воплощение традиции – его семья правила Тысячей Солнц тысячу лет. 
Академики ушли со сцены, и наступил короткий антракт. Оживленные разговоры, единственное свидетельство действия, произведенного музыкой, быстро умолкли, и настала тишина. На сцене появились китари со своими странными инструментами, из которых ни один не походил на другой, и в столь же разнообразных костюмах. Нельзя было сказать, что они начали свое выступление: казалось, они продолжают то, что никогда не прерывалось. Музыка лилась, странная, дикая, ни на что не похожая, не признающая компромиссов.
Секта китари славилась по всей Тысяче Солнц. Для них музыка была предметом поклонения, ритуальной комбинацией танца, песнопений и инструментального сопровождения. Каждый китари создавал для себя собственный инструмент, который со смертью музыканта сжигали.
Их выступление тоже говорило о многом. Китари никогда прежде не выступали в миру, и многие из присутствующих, несомненно, слышали их музыку впервые. Даже Аркад не вправе был им приказывать – он мог разве что уговорить их. И несмотря на двусмысленное положение Брендона Аркада, на подозрение, висевшее над ним после Энкаинации, когда спасся только он один, осуществить такое не мог больше никто на Аресе.
После следующего перерыва началась третья часть программы – и Элоатри, слушая ее, склонила голову и вознесла благодарение. Опасность оставалась в силе, и возможность неудачи тоже, но теперь она не сомневалась: чем бы ни одарил Телос род Аркада, это присутствует в сорок восьмом отпрыске этого рода в не меньшей степени, чем в самом Джаспаре Аркаде.
Третья, финальная часть концерта распахнула двери памяти.

* * *

Жаим взглянул на Брендона – тот неподвижно сидел на своем месте в ложе, задумчиво склонив голову. Куда он смотрит? Известно ли ему, что концерт удался, что музыканты превзошли все ожидания, что музыка, выбранная им самим, вызвала всеобщее одобрение?
Зазвучала новая мелодия – концерт для духовых, вызвавшая в Жаиме рой воспоминаний. Он перестал оглядывать публику и отдался знакомому ритму.
Свет и тьма, лучи солнца, пляшущие на воде, густая медленная лава под корой планеты – вот чем была для него музыка в его годы на «Телварне», и она, как никакой наркотик и никакая мантра, освобождала все эмоции прошлого. Поначалу Жаим боролся с ней, но потом понял, что сопротивление бесполезно, и уступил манящим образам, приняв свое поражение как урок на будущее.
Симфония, баллада, рапсодия, мотет, октет, синкопы и полифония – эта музыка была собрана со всей вселенной, но ее объединяла единая тема, прочерченная гением музыки по имени КетценЛах. Его могучий дар брал старинные формы, забытые арии и мотивы и ткал их заново, обогащая современным опытом. Так ребенок копирует известных артистов. КетценЛах сочинил только одну оригинальную мелодию, свою последнюю – его талант заключался в преобразовании старого.
КетценЛах был любимым композитором Маркхема.
Все, что звучало со сцены, Маркхем Л'Ранджа любил, все это много раз слышали на борту «Телварны», на Дисе и даже в концертных залах далеких планет, когда – один Телос знает, как – Маркхем вдруг узнавал, что там‑то и там‑то должен выступить знаменитый артист. Тогда он вез экипаж за многие световые годы от намеченной цели – чтобы послушать музыку.
Кое‑что Жаим слышал впервые – это, наверное, относилось к детским годам Брендона и Маркхема. Ибо этот концерт был посвящением, данью памяти, хотя из этих разряженных аристократов вряд ли полдюжины понимали, в чем дело. И то, что музыку исполнял оркестр Флота, делало посвящение бритвенно‑острым: Маркхем ведь был блестящим кадетом, пока его не исключили.
Жаим посмотрел на сидящих рядом Омилова и Монтроза, Монтроз зажмурился, млея от наслаждения. Омилов сложил вместе кончики пальцев и задумчиво наморщил лоб, глядя на музыкантов.
Жаим повернул голову: да, Вийя тоже здесь, вместе с эйя, чью полнейшую неподвижность невозможно истолковать. Лицо ее словно вырезано из камня, глаза в тени. Должарианцы никогда не выражают в открытую своих чувств, даже когда им хорошо и спокойно, но Вийю Жаим научился понимать: музыка не доставляла ей ни малейшего удовольствия.
«Музыка питает душу, – сказка как‑то Рет Сильвернайф. – Для тех, кто отрицает существование души, это оружие, от которого нет защиты».

* * *

Вийя сосредоточилась на музыкантах, на их инструментах, их движениях, на колебаниях звука. Что угодно, лишь бы не поддаться знакомому горю – и другому, более глубокому и опасному.
Она взглянула на эйя. Держать щит, держать во что бы то ни стало. Она лишь недавно научилась этому – скрывать свои мысли, не подпускать к себе, – и эта работа отнимала у нее все силы.
Глаза жгло, и стиснутые челюсти ныли от усилия, а музыка все падала невидимыми ножами – вот‑вот они пробьют ее скорлупу и обнажат нервы.
Она не смотрела на ложу, где сидел Брендон Аркад, но чувствовала его присутствие, как чувствуют солнечную радиацию сквозь затемненный иллюминатор.
Возможно, он следит за ней, чтобы удостовериться в ее реакции, – она ведь знала, что весь этот концерт и даже порядок, в котором исполняется музыка, адресован ей.
Я не захотела говорить с ним о Маркхеме, и вот результат. 
К посланию такого рода она не могла остаться равнодушной, но знала, что он делает это не со зла, – это было бы не в его характере. Аркад задумал это как посвящение, как дар. Он выражает перед ней не менее ясно, чем словами, чувства к своему умершему другу. Брендон любил Маркхема ЛТанджа и верил ему. Музыка – его подарок другому человеку, который тоже любил Маркхема и верил ему, и пользовался ответной любовью и доверием. Безмолвное признание в их общем горе.
Вийя не закрывала горящих глаз. Музыканты покачивали головами, каждый в расплывчатом световом ореоле.
Он не может знать и не узнает, что она предпочла бы этому залу что угодно, даже пыточные ямы Должара. Потому что она видит в музыке Маркхема то, чего не видит Брендон Аркад.
Неужели он не замечает этой жуткой параллели? КетценЛах, в конце концов, всего лишь талантливый имитатор – и Маркхем тоже был таким?
А тогда... 
Она отогнала навязчивую мысль с силой, которая отозвалась болью в виске. По белым фигурам рядом с ней прошла дрожь, и она сквозь стук в голове расслышала их вопрос. Она послала им успокоительный импульс, а между тем коварная мелодия пробивалась своими щупальцами, слой за слоем, к похороненной памяти, вызывая образы и эмоции, от которых она избавилась с таким трудом.
Маска красной смерти... 
Продолговатое лицо, колыхание светлых волос, ленивая, углом рта, улыбка – все это маска... позы, напевная речь, нет, глубже, глубже... юмористически‑сочувственное отношение к неуступчивой вселенной, восторг от встречи с красотой в самых неожиданных местах и необходимость им поделиться... все это не природное, все смоделировано сознательно.

Те два гонца вручат тебе посланье 
Везде и всюду, где бы ни был я: 
Ветер – мысль моя, и огнь – мое желанье... 

Чистый голос молодого певца вел мелодию сквозь волны и всплески музыкального сопровождения. Вийе не нужно было закрывать глаза – певца она все равно не видела.
Потому что она была темпатом, а теперь и телепатом, – и противная природе борьба с инстинктивным стремлением коснуться того единственного разума, на который она и была по‑настоящему настроена все эти годы, эта борьба вызывала у нее страшную головную боль, туманящую слух и зрение. Дыхание царапало сухую глотку, и необходимость оставаться на месте отнимала остатки энергии.
Но пусть, пусть. В боли нет риска, ее надо всего лишь вытерпеть. Боль – это лекарство от страсти.

15

– Ты говорил, что есть две вещи, которых ты не понимаешь. Одна – это брак, а вторая?
– Сожаление, – сказал Анарис.
– Ага.
– Совершенно бесполезная эмоция, на мой взгляд. Что толку сожалеть о том, чего изменить нельзя?
– Да, прошлое исправить уже нельзя, но сожаление – это инструмент для моделирования будущего.
– Я с этим не согласен. Я составляю планы и выполняю их – и таким образом формирую будущее по своему желанию.
Панарх опустил глаза, помолчал и сказал:
– Таким образом ты всего лишь увековечиваешь ошибки своих предшественников. Если это и есть твоя цель, так тому и быть, – но я не думаю, чтобы ты стремился именно к этому.
– Хорошо – допустим, что я стремлюсь к другому.
– Тогда я отошлю тебя к словам святого Габриэля о камнях познания. Он говорил, что сожаление, раскаяние, милосердие, сострадание, терпение и смирение – это камни, которые человек несет в своем заплечном мешке, совершая восхождение в гору.
– И что же... потом он их где‑то сбрасывает? – юмористически осведомился Анарис.
– Никогда, – улыбнулся Панарх. – Просто со временем человек крепнет и постепенно заменяет эту свою ношу грузом возрастающей ответственности.
– Вы говорите о простолюдине, а не о вожде. – Анарис пренебрежительно махнул своим дираж'у.
– Лучший вождь – это слуга. Если хочешь править людьми, ты должен научиться следовать за ними.
Анарис сделал жест, охватывающий их обоих в трюме рифтерского корабля – себя в фамильном черном одеянии и Панарха, лишенного всех знаков отличия, в серой тюремной робе.
– Вождь – это тот, кто ведет, – мягко поправил он, отложил дираж'у и вызвал охрану. – В следующий раз мы с вами поговорим о значении слова «сила».

* * *

Хмельной от гордости Кестиан Харкацус стоял у стены, озирая свой салон. Комната, слишком маленькая, по стандартам Дулу‑высокожителя и обставленная мебелью, которую он счел бы неподходящей даже для прислуги, сразу приобрела значительность от присутствия самых влиятельных особ из тех, что уцелели в Панархии Тысячи Солнц.
Не в силах скрыть своего удовольствия, он держался на заднем плане, глядя, как они входят один за другим и рассаживаются на жестких флотских стульях, как заказывают блюда и напитки бессловесному камердинеру Тау Шривашти, Фелтону – тот пришел пораньше, чтобы вместе со слугой Кестиана проверить помещение на подслушивающие устройства.
Тау и Штулафи Й'Талоб призывали всех к соблюдению секретности, и Кестиан был согласен с ними, но все‑таки потихоньку от них записывал происходящее на свой босуэлл – для потомства.
«Грядущие поколения запомнят этот день», – думал он, жалея, что у него нет айны, – тогда он мог бы записать и изображение, не только звук.
– Подождем еще Гештар, – произнес хрипловатый мужской голос: Тау Шривашти.
Как он всеми распоряжается! Былой гнев и унижение шевельнулись в Кестиане, как черный ил на дне потока, но он подавил их. Надо быть выше двадцатилетних обид: мелочность не к лицу тем, кто управляет судьбами планет.
Кроме того, как узнал Кестиан, внимательно слушая и задавая наводящие вопросы, он был не единственным из титулованных юнцов, с которыми Тау заводил романы, а потом внезапно бросал.
«Тау любит молодежь, – обронила вдовствующая супруга Эренарха на одном вечере, когда они все смотрели, как Шривашти танцует с маленькой наследницей Кендрианов. – И не каких‑нибудь продажных крошек: его игрушки всегда неопытны, красивы и, разумеется, происходят из хороших семей. Он показывает им, что такое по‑настоящему полная жизнь, а потом устраивает им брак с кем‑то, кого наметил еще до первой встречи».
Обидно услышать столь откровенные слова о собственном прошлом, но Кестиан не подавал виду, что помнит о нем, следуя примеру Тау.
Он наблюдал за Тау пристально и потому заметил, как тот подал Фелтону сигнал – невидимо для других, одними глазами. Фелтон подошел и подлил какой‑то густой черной напиток в кубок Архона Ториганского.
Штулафи ИТалоб выпил и потер свою мясистую щеку, сказав:
– Дьявольски неудобная ситуация.
– Неудобная? – повторила малютка Фиэрин, севшая рядом с Тау. Долго ли ей еще пользоваться его капризным расположением? Кестиан вдруг пожелал ее и подумал, не его ли сына прочат ей в женихи. Надо разузнать, сколько у нее за душой, посмотреть, забыт ли давний скандал или нет. Говорят, что ее брат не умер и находится здесь, на Аресе.
Й'Талоб не ответил, и его взгляд выразил презрительное снисхождение к ее юности и неопытности.
– Неудобная? – скрипуче засмеялась старая Архонея Цинцинната. – Да он ткнул нас носом в эту Лусорскую пачкотню! – Она обвела всех взором рептилии. – Кто, собственно, раскопал эту гадость?
Все потянулись к бокалам или сделали знак слугам принести еще; все помнили короткую речь Торигана на недавнем обеде у Тау: «Шаткое положение нашего Эренарха может еще ухудшиться, если напомнить людям, как его выгнали из Академии десять лет назад – его и приемного сына Лусора, Маркхема лит‑Л'Ранджа.
– НорСоту нир‑Каддес распространялся об этом, при полудюжине слушателей, – сказала вошедшая Гештар аль‑Гессинав почти шепотом, но внятно. – И Лусор, и его сын любили КетценЛаха, а «Мемориа Люцис», исполненная в самом конце не кем‑нибудь, а рифтером, бывшим у Л'Ранджа под началом, ясно показывает, кому был посвящен этот концерт.
Она прошла вперед и заняла свое место с уверенностью особы, знающей, что никакое важное совещание без нее не начнут.
Ее тонкая рука протянулась к кубку. Рукава ее изумрудного платья позволяли видеть сложную татуировку на гладкой золотисто‑коричневой коже. Кестиан не мог разобрать, что там изображено, но почему‑то от этого рисунка у него мурашки пошли по коже.
– Мне кажется, инцидент, о котором идет речь, порочит скорее Эренарха Семиона, чем нынешнего Эренарха. Не надо забывать, что Его Высочество очень ловко умеет высказываться посредством общественных мероприятий, да простится мне столь суконное выражение.
Старый Архон ледяной планеты Бойяр подал голос, что случалось с ним крайне редко:
– Он и о Мандале нам напомнил.
– Полагаю, это можно считать вызовом, – сказала Гештар.
– Какого рода вызовом? – ворчливо спросил Й'Талоб. – Желает он защитить честь семьи своего приятеля или...
– Или это угроза в наш адрес? – подхватил Кестиан, и все головы повернулись к нему.
Тау, не сделавший как будто ни одного движения, тут же передал ему по босуэллу:
(Попытаемся смотреть на вещи позитивно. Штулафи сейчас с нами, но он известен своей переменчивостью. А времени у нас, боюсь, очень мало.) 
Кестиана кольнула тревога, смешанная с волнением. Тау что‑то обнаружил. Расскажет он об этом всем или только избранным?
Тау воздел руки, и все посмотрели на него, привлеченные этим жестом.
– Друзья, вы говорите так, будто мы собрались здесь, словно какие‑то заговорщики, замышляющие нечто злодейское. Ничего подобного: мы собрались, чтобы сформировать совет для поддержки Его Высочества. Если он желает вернуть дому Л'Ранджа утраченную честь, почему бы нам не помочь ему по мере сил своих?
Со своего места Кестиан видел, как нервно шевельнулась Фиэрин. Ей‑то что до Лусорского дела? Правда, это был скандал – такой же, как в ее семейке. Ухмылка Й'Талоба напомнила Кестиану, что скандал с семьей Фиэрин произошел как раз на планете этого Архона.
Но Кестиан не успел задуматься, насколько это важно, – Тау улыбнулся ему через комнату.
– А сейчас предлагаю обсудить более конструктивную тему: как нам в условиях, когда государственная машина подорвана целиком, осуществить наш переход по возможности гладко?
– Надо держать все в секрете, пока власть не перейдет к нам, – сказал Й'Талоб.
– Позвольте с вами не согласиться, – с низким поклоном возразил Тау. – Помните, у нас всего четыре дня.
– Никакую экспедицию они не вышлют, – заявила Цинциннат. – Некому будет отдать Флоту приказ, вот срок и пройдет.
– Но «Грозный» не зря отремонтировали так быстро, – вставила Гештар. – Пожалуйста, Тау, закончите свою мысль.
Тау поклонился.
– Поскольку времени у нас мало и мы не знаем, какие планы могут быть у Флота, пришла пора заручиться поддержкой Семей Служителей – а это значит, что нам придется открыть карты.
Й'Талоб, как высказавший противоположное мнение, должен был возразить или согласиться. Он нехотя, не вставая с места, изобразил своим массивным телом поклон, но то был знак согласия.
Тау словно и не заметил, как побагровел от раздражения его оппонент.
– Благодарю вас, Штулафи, за проявленную терпимость. – Поклон Тау был образцом изысканности, но Й'Талоб не ответил, и он продолжал: – Его Высочество, как мы видим, начинает занимать подобающее ему место в обществе – отсюда мы и начнем свою объединяющую кампанию. Кестиан, вам нужно будет сказать несколько вдохновляющих слов о наших целях.
Кестиан молча поклонился, боясь, что голос изменит ему. Золотые глаза Тау светились торжеством, и Кестиан понял, что этот человек говорит им не все.
– Надо будет нейтрализовать Масо, – вздохнула Цинциннат. – Они все с ума посходили после того, как он нацепил их бриллианты.
– Это был великолепный жест, – улыбнулась Ваннис. – Масо же, как известно, живут сердцем, а не разумом.
– Совершенно верно, – весело отозвался Тау. – Вы обе правы, и Ваннис, и Касси.
– Вот на маскараде у Масо мы это и сделаем, – сказала Архонея.
Й'Талоб сжал руку в кулак.
– Верно – они, как хозяева, будут связаны. Ну а как мы нейтрализуем Флот?
– Флот существует для того, чтобы служить государству, – мягко заметил Тау. – Нет нужды его нейтрализовать: когда придет время, наши объединенные голоса обеспечат ему руководство, которого не может осуществить отсутствующий Панарх. Однако командование надо отвлечь, чтобы помешать скоропалительным акциям, буде у кого‑то возникнет желание предпринять таковые.
– Предоставьте это мне, – искоса глянув на Тау, сказала Гештар. – Думаю, интимной вечеринки для Найберга и его штаба будет достаточно.
– Тогда у нас нет необходимости больше этим заниматься, – поклонился ей Тау. – Придется, однако, подумать о многом другом. Не будем терять бдительности, но я полагаю, что большую часть Служителей мы убедим последовать за нами. – Тау говорил бодро, но Кестиан подметил в его голосе признаки тщательно скрываемого волнения. Нет, он явно что‑то знает. Может быть, он скажет нам, когда Й'Талоб уйдет? 
Хришнамрутис с Бойяра подал голос снова:
– Эренарх.
Стало тихо, и Кестиан засек едва заметные движения Гештар, Тау и Цинциннат. Босуэллируют. 
Раздраженный тем, что его в разговор не включили, Кестиан сказал:
– Что там с его Энкаинацией? Мы воспользуемся этим, чтобы обеспечить его содействие, не так ли?
Все промолчали, но Кестиан вдруг ощутил уверенность, что они говорили по босуэллу как раз об этом.
– Проблема в том, – слегка улыбнулась Гештар, – что никого из нас там не было. Как ни жаль. Я должна была представлять нашу семью, поскольку мой кузен находился на Лао Цзы, но моя яхта распорядилась по‑другому. – Кестиан заметил краем глаза какой‑то блеск – это Ваннис подняла голову, сверкнув камнями в волосах. – У нас есть только слухи, – закончила Гештар, – а они еще не доказательство.
– Какая разница? – проворчал Й'Талоб. – Из трусости или по расчету, но он сбежал, и мы можем подвергнуть его допросу, если потребуется. Это совершенно законно...
– И если он подчинится, это его уничтожит, – прошептала Цинциннат.
Тау с легкой гримасой сделал отрицательный жест.
– Не стоит проявлять неуважения к тысячелетнему правлению Аркадов.
– Да, в этом нет тонкости, – снова улыбнулась Гештар. – Не лучше ли будет укрепить свою позицию, заняв его в это время чем‑нибудь другим?
Й'Талоб хлебнул из своего кубка.
– Значит, на балу у Масо ему делать нечего. Как же сделать, чтобы он туда не попал.
Тау промолчал, поглаживая руку Фиэрин, Гештар же обратила свою улыбку в сторону Ваннис.
– Эренарха мы оставляем вам.
Ваннис не шелохнулась – ее драгоценности светились ровно, без блеска. Затем она поклонилась, вложив в это глубокую иронию.

* * *

Адмирал Найберг встал и поднял бокал. Трое других поднялись вслед за ним. Густое вино в кубках бросало красные блики на белоснежную скатерть.
– За его величество Геласаара III, – произнес Найберг и лихо осушил бокал.
Вино, влившись горячим потоком в желудок Марго, напомнило ей, что она с утра ничего не ела. У Антона Фазо заблестели глаза, и Дамана Уилсонс тоже выпила с удовольствием. Все они слишком много работают, но иначе нельзя.
Когда сели, стюард снял серебряную крышку с блюда перед адмиралом, и оттуда вырвался ароматный пар. Их взорам предстало мясо, запеченное в слоеном тесте. У Нг потекли слюнки, и она дала себе зарок больше времени проводить в спортзале, благо на Аресе имелась сильная фехтовальная команда; то, что Найберг фактически взял ее в свой штаб, плохо сказывалось на ее талии.
За обедом они говорили о пустяках, не касаясь текущих дел. Неприязнь Найберга к разговорам о работе за едой была хорошо известна, и даже вице‑адмирал Уилсонс, которая по причине возраста и долгих лет безупречной службы не боялась никого и ничего, не решалась выступать против него. Но Нг по напряженному состоянию и долгим паузам своих сотрапезников догадывалась, что и безопасности, и службе связи есть что сказать.
Как и ей. Она дотронулась до чипа в нагрудном кармане, где были закодированы экзаменационные результаты Эренарха.
«Пожалуй, моя новость будет еще почище, чем у них». Они закончили обед, и стюард подал ликеры и кофе (он знал, кто что предпочитает, и только Нг пришлось уточнить), Найберг отпустил его. Несколько минут прошло в необременительном молчании. Во время обеда Нг немного расслабилась, но теперь пришло время снова заняться делами – или скоро придет.
Она наслаждалась последними мгновениями покоя, попивая бренди «Сестры Альгар». Свечи заколебались от дуновения тианьги, сменившего нейтральную обеденную атмосферу на более свежую, и в комнату влился легкий горьковатый запах трав.
В конце концов Найберг поставил рамку и оглядел присутствующих.
– Мне кажется, у нас у всех есть новости. Надеюсь, хорошие – насколько это возможно в наши дни.
– Хороши же мы с вами, – засмеялась Уилсонс. – Хозяева Ареса, рабы своего долга.
– Ну, это скоро кончится, если заговор Харкацуса хоть на что‑то годен, – хмыкнул Фазо.
Найберг, склонив голову набок, сделал глоток из своей рюмки.
– Сефи‑Картано, Шривашти, Ториган, Харкацус, аль‑Гессинав, Цинциннат и Бойяр снова собрались вчера вечером, отключив коммуникаторы.
– Опять на яхте у Шривашти? – улыбка Найберга погасла, и стало видно, как он устал.
– Нет, у Харкацуса, – сказал Фазо. – Но за безопасность отвечал вездесущий Фелтон, поэтому подслушать мы не смогли.
– Да и не нужно. – Найберг пробежал пальцем по краю кипы бумаг рядом с собой. – Раз мы приглашены на обед к аль‑Гессинав, а все прочие Дулу идут на бал к Масо, они будут дураками, если не сделают своего хода: они не хуже нас знают, что времени в обрез. – Адмирал подался вперед. – Вопрос в том, где будет Эренарх?
Фазо развел руками, но Уилсонс засмеялась, удивив их всех.
– Мне кажется, я могу вам это сказать. Моя новость как раз из области сплетен.
Найберг скривил губы.
– Вы неисправимы, Дамана.
– Когда вы доживете до моих лет, то убедитесь, что люди – единственный достойный удивления предмет во вселенной. Но моя сплетня как раз по теме: вы нипочем не угадаете, кто обратился ко мне – лично, без посредников – с просьбой сдать напрокат (и за кругленькую сумму, должна сказать) старую баржу для свиданий, которая досталась мне по наследству.
Глаза Фазо весело блеснули над краем бокала, где дымилась какая‑то смесь, незнакомая Марго, но дразнящая ее своим ароматом через весь стол.
– Зачем вы вообще храните эту штуку, не говоря уж о том, чтобы доставлять ее сюда...
– Никогда не знаешь, что может тебе пригодиться, Антон. – Уилсонс засмеялась и скрюченным пальцем покачала лед в своем густом зеленом напитке. Нг полагала, что это «слезы Шиидры» – подходящая выпивка для заслуженного ветерана последней войны с этими собакообразными пришельцами. Из‑за Уилсонс они явно пролили немало слез. – Вот и пригодилось наконец. Ваннис Сефи‑Картано!
– Ага, – вздохнул Найберг. – Теперь с Эренархом все ясно.
– Меня интересует вот что: это контрход с ее стороны или она действует заодно с заговорщиками? – сказал Фазо.
– Так или этак, результат будет одинаковый, – пожала плечами Уилсонс.
Нг постучала ногтем по краю рюмки, которая отозвалась тихим звоном. Чувство довольства после хорошего обеда почти оставило Марго, сменившись ощущением какой‑то нереальности.
– Я плохо разбираюсь в дворцовых переворотах, поэтому прошу вас набраться терпения. Заговор должен быть предан гласности завтра, на этом балу, так?
Найберг коротко кивнул.
– Если они перетянут большинство Дулу на свою сторону, то явятся прямо ко мне и начнут отдавать приказы. И если никто не выступит против, у нас будет новое правительство.
– А Эренарх?
– Его уберут с дороги, пока не станет слишком поздно, – сказал Антон.
– Значит, пока он будет забавляться с Ваннис на барже...
– Вот именно, – кивнула Уилсонс. – Когда он проснется, к его услугам будет новый Малый Совет.
Фазо прищурился.
– Если во главе действительно стоит Харкацус, так скорее всего и будет. Если настоящий глава – Тау Шривашти, он предварительно позаботится, чтобы Эренарх им не мешал.
– Как? С помощью угроз? – спросила Нг. – Вы думаете, это они на него покушались?
– В данный момент это не столь уж важно. Однако они пустят в ход все, что может сработать: и обещания, и уговоры... и угрозы.
– Мне не верится, что они прибегнут к насилию, – воскликнула Нг. – Это никогда не сошло бы им с рук.
– Согласен. – Найберг поставил рюмку. – Шривати не будет действовать столь грубо, разве что в самом крайнем случае, а Гештар аль‑Гессинав тем более. Зачем, если можно просто пригрозить обнародовать кое‑какую информацию?
Фазо понимающе кивнул.
– Убитый ларгист и пропавший чип с записью Энкаинации. Здесь возможна связь.
– Что там может быть, на этом чипе? – вздохнула Дамана. – Что он такое натворил?
Найберг сделал изящный жест, исполненный такого фатализма, что Нг похолодела.
– Так ли уж это важно? Если Брендон лит‑Аркад не может взять власть из‑за того, что сделал нечто неподобающее, ему конец. Остается только ждать, какого наказания заговорщики потребуют для него – или чем припугнут, чтобы принудить его к покорности.
Нг заставила себя подышать медленно. То же самое она испытывала перед боем.
Нет, сейчас еще хуже: ведь врага нет, и стрелять нее кого. Мы все как бы на одной стороне. 
– Вы думаете, он покорится? – спросила она.
– Не знаю, – ответил Найберг. – Он славный молодой человек, но для меня он сплошная загадка. Я не могу о нем судить. А вы что скажете, Антон?
Фазо вздохнул.
– Вы согласны потерпеть, если я начну издалека?
Найберг величественным жестом выразил согласие. Уилсонс тоже буркнула нечто утвердительное. Нг улыбнулась, прикрывшись бокалом: несмотря на усталость и напряженную ситуацию, неистребимое манерничанье Дулу забавляло ее.
«Неужели Панарх и на Геенне сохранит хорошие манеры?»
Эта мысль заставила ее вздрогнуть.
– Знал ли кто‑нибудь из вас Кириархею Илару? – спросил Фазо.
Нг с удивлением кивнула, Уилсонс покачала головой, а Найберг сказал:
– Я видел ее как‑то раз, на большом придворном торжестве. Ближе чем на пятьдесят метров я к ней не подходил.
– А ваши впечатления, Марго? – спросил Антон.
Нг опустила веки, видя перед собой живые голубовато‑серые глаза.
– Это было сразу после Ахеронта, когда я получила Карелианскую Звезду. Мы говорили совсем недолго... – То был яркий, памятный день. Юная девушка‑мичман, ожидающая награды и повышения в звании, все еще оплакивающая погибших товарищей; ее первый и единственный визит в Большой Дворец, предстоящая церемония, которая будет транслироваться на всю Панархию; разнообразные эмоции, над которыми преобладал страх сделать какой‑нибудь промах и опозориться.
– Они оба беседовали со мной. Панарх был величав и добр, но у меня пересохло во рту от ужаса. – Нг переждала негромкий смех своих слушателей. – Но когда Кириархея заговорила со мной... мы как будто остались одни в комнате на те несколько секунд. – Образ ускользнул, и Нг взглянула в устремленные на нее три пары глаз. – Она всего лишь задала мне пару вопросов из тех, что я уже сто раз слышала после боя. С той разницей, что она меня слушала. Уходя от нее, я знала, что она запомнит меня навсегда, а ее гордость за меня и доверие отныне станут моим сокровенным достоянием.
– Ясно, – сказал Найберг. – Продолжайте, Антон.
Фазо склонил голову, обращаясь к Нг:
– Известны ли вам обстоятельства брака Кириархеи?
– Мои патроны говорили мне, что она из пограничной семьи и что этот брак явился для всех неожиданностью.
– Это был скандал. Мать рассказывала мне эту историю перед тем, как представить меня ко двору. Это случилось еще до того, как я поступил в Академию, а Геласаар только что унаследовал престол после своей матери. С самого его рождения все ожидали союза с семейством Картано: как раз подошла их очередь, которая соблюдаются ради того, чтобы осчастливить как можно больше знатных семей. Но Геласаар это поломал, невзирая на риск нажить себе врагов в клане Картано.
Найберг присвистнул.
– Да, помню, офицеры обсуждали что‑то такое – я тогда был мичманом и прислуживал в кают‑компании. Эта новость тогда уже устарела, но надо же говорить о чем‑то, когда патрулируешь в окрестностях Шиидры.
– Мать рассказала, что в день их бракосочетания чуть было война не разыгралась, – улыбнулся Фазо. – Но... – он остановился, чтобы выпить глоток, – через полгода Илара всех победила. Всех и каждого. Кандидатка от Картано сделалась самой ее надежной опорой при дворе, и ни единого врага у нее не было. До самого конца.
Уилсонс вздохнула, а Нг поморщилась, вспомнив заранее обреченную миротворческую миссию на Должар.
Она стала первой жертвой Эсабиана. 
– Каким бы даром она ни обладала, он был у нее врожденным: тот, кто встречался с ней, тут же в нее влюблялся. Так произошло и со мной, – краем рта улыбнулся Антон, – а я тогда был твердокаменным четырнадцатилетним юнцом. Ее второй сын, Гален, в какой‑то мере унаследовал эту ее способность, но его редко видели при дворе. – Антон снова сделал паузу и обвел взглядом всех, задержавшись на адмирале. – По вашей просьбе я посещал наши нескончаемые светские сборища, насколько служба мне позволяла, и наблюдал за Эренархом.
– И что же, проявляется в нем это замечательное качество? – Нг наскоро перебрала в памяти собственные скудные впечатления.
– Когда он этого хочет. Сам не знаю, пугает это меня или восхищает, но он умеет очаровать по заказу. Прибыв сюда, он проделал все жесты правильно, но оставил о себе не большее впечатление, чем нож, прошедший сквозь воду. А после концерта он вдруг включил это свое обаяние и сразу привлек к себе множество сторонников. И все это на чисто светской почве, без каких‑либо политических маневров – я за этим пристально следил.
– Но у него сложилась определенная репутация, даже если оставить в стороне его поведение на Энкаинации, – заметил Найберг.
– О да, – подхватила Нг, доставая чип из кармана. – Дурак и пьяница, живущий в свое удовольствие. – Все повернулись к ней. – У меня тоже есть новость, но я ждала подходящего момента. И я тоже проводила расследование на свой лад. Думаю, вы не удивитесь тому, что одной из самых горячих тем в наших кают‑компаниях стала истинная причина исключения Эренарха из Академии десять лет назад. Спорщикам приходится прибегать к предположениям из‑за отсутствия фактов, но одно кажется ясным: все – или почти все – на Минерве знали, почему был исключен Крисарх (за безответственность и неподчинение, как гласит официальная версия), но не смели говорить об этом открыто. Смерть Эренарха Семиона послужила превосходным средством для развязывания языков, – сухо закончила Нг.
– Быть может, прежний Эренарх и способствовал исключению своего брата, – вставил Антон, – но, если вы позволите мне быть откровенным, последующее поведение Брендона лит‑Аркада только ухудшило уже подмоченную репутацию.
– Как вы тогда объясните вот это? – Получив утвердительный кивок Найберга, Нг вывела экзаменационные результаты Брендона на экран и села, следя за лицами остальных, где постепенно забрезжило понимание. Уилсонс медленно покачала головой, и Нг сказала: – Помимо личной одаренности, чего следовало ожидать, налицо невероятная целеустремленность. Несмотря на неусыпный надзор, который наверняка имел место, если в рассказах о Семионе есть хоть доля правды, младший брат упорно продолжал свои занятия.
– Но зачем? – Найберг забарабанил пальцами по столу. – Зачем?
– Я теряюсь в догадках – но спорю на Карелианскую Звезду, которой наградил меня его отец, что это как‑то связано с событиями на Энкаинации. Его мать создавала впечатление, что верит всем и каждому без оговорок. Подозреваю, что наш Эренарх, если и сохранил веру в человечество, доверяет далеко не всем.
Найберг поднял брови. Лицо Фазо казалось высеченным из камня, Нг спросила Даману:
– Кстати об Энкаинации – есть что‑нибудь новое на приходящих кораблях?
Та покачала головой:
– Миллиарды и триллионы единиц информации, но ни единого ключа относительно того, что произошло в Мандале той ночью.
Нг посмотрела на шефа безопасности.
– Если бы у меня был столь важный подопечный, который ходит повсюду с рифтером, я поставила бы рифтеру датчик, – улыбнулась она.
Фазо переглянулся с Найбергом, который слегка кивнул, и сказал:
– Так мы и сделали.
– И могу поспорить, это тоже ничего не дало.
– Ванн говорит, слушать их сплошное удовольствие, – ответил Фазо. – Искусство и юмор, но ничего существенного. Они с Жаимом говорят обо всем: музыке, истории, моде, о рифтерах, высокожителях и нижнесторонних, – но только не о политике.
– Стало быть, мы остались на том же месте, – кисло заметил Найберг, – а время между тем идет. Предлагаю разойтись и отдохнуть, пока можно. Завтрашний день обещает быть интересным.
– Итак, мы будем действовать согласно их плану и все пойдем на обед к Гештар? – уточнила Дамана.
– Я не хотела бы, если позволите, – сказала Нг.
Уилсонс слегка удивилась, Фазо помрачнел, Найберг с непроницаемым лицом утвердительно наклонил голову.
– «Грозный» почти готов, – невозмутимо заметила Нг. – Мне хотелось бы присутствовать при последней проверке.
– Хорошо. – Найберг встал и засмеялся. – Займись этим, Марго. Мне будет приятно знать, что «Грозный» готов выполнить приказ.

* * *

Снаружи медленно смеркалось, и тианьги перешло на вечерний режим. Элоатри со вздохом положила проектор. Ей недоставало бумажных, переплетенных в кожу томов из соборной библиотеки Нью‑Гластонбери на Дезриене. Посмотрев в окно своего кабинета, она слегка нахмурилась. Ей недоставало также настоящих закатов. Рожденная и выросшая на планете, она чувствовала себя неуютно, когда диффузоры медленно гасли, как сейчас, и угол освещения при этом не менялся.
Впрочем, климат существовал и здесь. В ее выходящее на север окно было видно, как странные, крючковатые облака онейла собираются над чашей, образованной загнутыми краями поверхности, и гравиполя гонят их, чтобы устроить вечерний дождь. Может быть, даже молния будет – Элоатри знала, что может проверить это по погодному графику, но от этого дождь показался бы еще более искусственным.
«Чудо еще, что высокожители не так уж сильно отличаются от нас», – подумала она.
Как раз в этот момент световой разряд ударил из облаков по направлению к оси вращения, а через несколько секунд до нее дошел звук, странно глухой по сравнению с настоящим громом. Дождь застучал в полуоткрытое окно, и запахло влагой.
Интересно, знают ли метеотехники, что такое настоящая гроза? Но никакой природный электрический заряд не сравнится с тем, что копится между разными фракциями Дулу здесь, на Аресе. Элоатри не знала в точности, что здесь происходит, но напряжение чувствовала даже в своих снах.
Проектор, побыв некоторое время в пассивном состоянии, замигал и закрыл «книгу». Элоатри, встав, посмотрела на заглавие.
«Меч духовный: политика христианской церкви на Утерянной Земле».
Что ж, теперь она знает еще одну причину, по которой рука Телоса прервала ее безмятежное странствие по Восьмикратной Тропе и швырнула в Нью‑Гластонбери, заставив принять на себя бремя чужой беды. Ни одна религия не имеет столь давних традиций вмешательства в дела государства. Элоатри покачала головой, думая, как же глубоко ее предшественники на Утерянной Земле погрязли в политике, часто в ущерб своей вере.
Но порой, вопреки самим себе, они творили скорее добро, чем зло. 
Поступит ли и она так же, когда придет время? Сможет ли? Порой, несмотря на отчаянную борьбу между Дулу на Аресе, ей казалось, что ее роль заключается в другом, но она знала и то, что Телос редко пользуется своим орудием для одной только цели.
Зазвонил коммуникатор, и Туаан доложил:
– К вам гностор Омилов.
По ее указанию секретарь впустил гностора. Омилов отказался от угощения, и она почувствовала, что он взволнован. Возможно, она ошибалась, думая, что проект «Юпитер» поглощает его целиком. Быть может, он пришел просить у нее помощи для Эренарха, центра грядущей бури?
Разговор они начали с общих тем, как того требовала вежливость, но Омилов быстро перешел к состоявшимся недавно собраниям, которые знаменовали, по крайней мере для Элоатри, что Дулу наконец пришли к какому‑то решению.
– Я слышала, – сказала она, – что Эренарх будет на балу у Масо, а адмирал Найберг со своим штабом – на вечере у Гештар аль‑Гессинав. Мне это подозрительно. Полагаю, что вы, как и я, приглашены туда и сюда?
– Да. А поскольку Масо и Гессинавы от души ненавидят друг друга, и тут и там подумают, что мы приняли приглашение другой стороны.
– Так вы не пойдете ни в одно из этих мест? – осторожно спросила она. Может быть, он не настолько уж окончательно отошел от политики?
Омилов моргнул.
– Извините, нумен, я забегаю вперед. Но это идеальная возможность показать эйя гиперрацию и посмотреть, как они отреагируют. Все лишние глаза будут в другом месте.
У Элоатри от шока пресеклось дыхание. Неужели случится это вместо того, что она предчувствовала, на что указывали ее беспорядочные сны? Или и то и другое связано? Не потому ли ее видения соединили должарианку с Эренархом, несмотря на полное отсутствие в нем сверхчувственных способностей? Быть может, это тоже часть политического эндшпиля? Все ее выводы рушились, когда она пыталась пристегнуть их к этому новому варианту.
– Нумен? – ядовитый грозовой свет снаружи обводил силуэтом фигуру гностора.
– Прошу прощения, гностор. Вы правы. – Она попыталась собрать мысли воедино. Прямо над головой прокатился гром. Омилов явно отмежевался от политических игр, но этот его замысел не менее важен. Тогда она должна сделать так, чтобы это послужило более высокой цели, чем та, к которой стремится гностор, а Эренарху придется самому позаботиться о себе: вряд ли она сумеет ему помочь.
– Но вам понадобится время, чтобы подготовиться. Может быть, мне привести их всех к гиперрации?
Омилов кивнул, но на его лице тут же отразилось подозрение.
– Кого это «всех»? Только Вийю и эйя – и гностора Мандериана.
Элоатри встала.
– Нет, Себастьян, не только Вийю и эйя. Нам нужны еще Ивард и келли – они тоже часть всего этого.
Гностор нахмурился – вся его дулуская уверенность пропала, когда он услышал это странное заявление. Затем он с заметным усилием взял себя в руки и встал, глядя Элоатри в лицо.
– Простите, нумен, но я не могу на это пойти. Это слишком осложнит дело.
– Вы уже говорили об этом с гностором Мандерианом?
Он не говорил, и Элоатри велела Туаану связать ее по коммуникатору с должарским ученым‑темпатом.
Вскоре пейзаж на стене, замерцав, сменился окном в жилище Мандериана на корабле, который он делил с другими членами своего коллектива – почти все они, как и он, обладали сверхчувствительностью в той или иной области и предпочитали изоляцию смешению ноотических энергий на переполненном Аресе. В комнате было совершенно темно.
– Да, нумен?
– Гностор Омилов предлагает привести Вийю и эйя к гиперрации, пока весь Арес будет развлекаться.
– Превосходная мысль.
– Однако он возражает против присутствия Иварда и келли.
– Мне кажется, это излишне осложнит эксперимент, – вежливо, но твердо пояснил Омилов.
– Эксперимент... – В ровном голосе Мандериана промелькнуло легкое недовольство этим выражением. – Скажите лучше – стадия процесса, который мы удостоились наблюдать. Было бы серьезной ошибкой исключить мальчика и келли: они – неотъемлемая часть ноотического единства, чьи способности вы желаете испытать. Известно ли вам, и то, что Иварда часто видят вместе с эйя – одного, без Вийи – в Колпаке, на периферии запретной зоны?
– Вот как, – смешался Омилов. – Ну что ж, гностор, полагаюсь на вашу специализацию.
«Но не на меня, Верховную Фанессу».
Элоатри не могла знать, что показало Сновидение Омилову на Дезриене, но очевидно было, что Омилов забаррикадировался от этой памяти и не уступит ни пяди на почве религии. Но теперь это уже не имеет значения.
Омилов и Мандериан обсудили детали предстоящей процедуры. Должарианец условился встретиться с ним у входа в Колпак, и Омилов откланялся, подчеркнув официальным прощанием свою внутреннюю непреклонность.
«Должно быть, он очень глубоко задет, если воздвиг вокруг себя такую прочную стену», – подумала Элоатри.
Она повернулась к окну и постояла там, глядя, как гроза уходит в сторону, противоположную вращению. Последняя вспышка молнии озарила сад, запечатлев его на сетчатке Элоатри, и мрак воцарился снова. Элоатри отвернулась – ей еще многое предстояло сделать.

16

В голове у Ванна загудел сигнал, и Кевет доложил, что пришла Ваннис Сефи‑Картано. Ванн подтвердил прием и осторожно прошел по дорожке, ведущей к садовой калитке анклава. Под ветвями свенсума он остановился, слыша через усилитель звука тихие шаги Ваннис.
Он увидел ее перед тем, как Жаим открыл ей дверь, – она спрятала руки в складках своей юбки.
Интерес Ванна обострился.
В четыре часа утра Фазо вызвал его на совещание. Ночью ожидался переворот, и возможно было, что Ваннис поручат отвлечь Эренарха. «Нам это известно, – сказал Фазо и добавил: – Не делись этой информацией ни с кем в анклаве, включая Эренарха. Ясно?»
Ванн понял приказ, но не понял, почему ему так приказывали. Однако отрядил своих лучших агентов на бал к Масо – на всякий случай.
Жаим, открыв дверь, удалился в полумрак комнаты, а Эренарх вышел вперед. Он был одет для бала, и золотые листья поблескивали при свечах на его черном, как ночь, камзоле.
– Ваннис? – произнес он с легкой вопросительной интонацией. – Добрый вечер.
Ее руки, заложенные за спину, стиснули тонкий шелк платья.
– Сюрприз, – сказала она, с улыбкой откинув голову. – Только не сердитесь. На балу у Масо будет такая давка! Вот я и придумала другой вариант. О, вам, конечно, стоит сказать лишь слово, чтобы оказаться в гуще толпы...
Она отступила назад и махнула рукой в сторону озера. У причала стояла баржа, и цветные фонарики колыхались вдоль ее бортов над самой водой. Ванн разглядел стол и сидящих в ожидании музыкантов.
Все это стоило Ваннис немалых хлопот, а замысловатый дулуский этикет допускал принятие приглашения от лица, более знатного, чем автор предыдущего, хотя бы и в последнюю минуту – правда, без веской причины этого обычно не делали.
Но это ловушка, не поддавайся. 
– Ну что ж, – сказал Эренарх, подавая Ваннис руку, – давайте попробуем ваш вариант.
Ванн, проглотив ругательство, вызвал по босуэллу Роже.
(Отзови вторую и третью группы с бала Масо. Они нужны мне здесь, у озера, – быстро.) 
(Ты уходишь?)  спросила Роже.
Он ответил отрицательно, вызвал Жаима и постарался придать своему приказу вид просьбы. Ванну стал нравиться лаконичный рифтер – за одно уже то, что всегда был готов к сотрудничеству.
(К насилию они прибегать не станут. Время не позволяет.)  Роже, больше года бывшая его напарницей, знала, куда направлены его мысли.
(Я послал туда Жаима. Если какая‑то попытка и будет, то лишь когда эти двое сойдут на сушу. В любом случае я не могу торчать посреди озера на этой Логосом долбаной барже. Теперь вот что. Кевет должен...) 
Он распределил своих людей, наблюдая одновременно, как Ваннис и Брендон идут по травяной дорожке к пристани. Она все еще нервничала – Ванн видел это по дрожащему мерцанию драгоценностей в ее волосах. Подобранна и настороженна, как дуэлянт... 
Жаиму он дал тщательно сформулированное предупреждение, попросив его держаться поближе к Эренарху. Ванн желал слышать каждое растреклятое слово.

* * *

В другое время Ивард охотно полюбовался бы видом на онейл, открывающийся с широкого кольца – променада у входа в Колпак. Нигде на Аресе не было такого вида, как здесь, на оси вращения – разве что из дворца Тате Каги на другом полюсе. Но нетерпение гностора Омилова прорывалось наружу, как молния, сверкающая там, внизу, и это заставило Иварда нервничать.
Ивард чувствовал это только благодаря своему новому обонянию – Омилов ничего не выказывал открыто и вполголоса беседовал с Мандерианом, который стоял спокойно, спрятав руки в свои широкие рукава.
Голубой огонь келлийского Архона внезапно ожил внутри, связав Иварда с Портусом‑Дартинусом‑Атосом: Мы трое торопимся как можно медленнее.  Слова сопровождались образом троицы, исполняющей сложный танец, продвигаясь столько же вбок, сколько и вперед. Ивард прыснул, но тут же осекся под обеспокоенным взглядом гностора из‑под тяжелых бровей.
Вийя молча стояла тут же вместе с эйя, но на Иварда не смотрела. Казалось, что ее взгляд обращен внутрь. Ивард чуял ее напряжение – как будто она старалась удержать почти непосильную тяжесть, а эйя излучали непонятную, сфокусированную в тугой пучок эмоцию. Что же будет, когда они по‑настоящему соприкоснутся с той урианской штукой внутри?
Он посмотрел вдоль оси вращения, надеясь увидеть пузырь нуллера, своего друга и наставника. Где же Тате Кага? Паника скрутила желудок узлом. Ивард не хотел участвовать в эксперименте Омилова без Тате Каги.
Транстуб зашипел, и вышли келли с Верховной Фанессой. Ивард мельком заметил широкую улыбку на лице Элоатри и ринулся вперед, приветственно ухая, а келли отвечали ему хором. Мандериан тоже подошел поздороваться с ними.
– Ну, раз мы все собрались, пойдемте, пока нас что‑нибудь не задержало, – сказал Омилов и повернулся к двум часовым‑десантникам у входа в Колпак.
Ивард, чьи руки переплелись с шейными отростками келли, беспомощно взглянул на Верховную Фанессу, и она сделала легкий жест, сказавший без слов: «Ты должен сам это уладить».
– Гностор, – начал Ивард, но внезапный раскат грома заглушил его слова, и пузырь Тате Каги возник прямо за дипластовым окном, выходящим в онейл. Десантники вскинули бластеры, но тут же успокоились, а нуллер вел свой пузырь в люк, головой вверх, как ни странно.
– Хо, Яичко! Готов ты потерять себя, чтобы найти это? – Нуллер перевернулся вверх ногами и подлетел к Элоатри, слегка приподнявшей брови от его слов. – А вы, никак, думали, нумен, что у вас монополия на эту идею?
– Нет, Тате Кага, не думала, – рассмеялась она, а Мандериан улыбнулся, с откровенным интересом разглядывая нуллера. – Напротив, если двое или больше...
Их прервал Омилов.
– Прошу прощения, Профет, – сказал он с коротким поклоном и обратился к Иварду и Верховной Фанессе. – Нам действительно пора.
Тате Кага с Элоатри посмотрели на мальчика, а гностор нахмурился.
– Ивард?
– Я хочу, чтобы Тате Кага тоже пошел, – выпалил тот. – Он научил меня разным полезным вещам.
Омилов с досадой развел руками.
– Цирк, да и только, – сказал он Элоатри. – Может, нам еще и китари пригласить – пусть поиграют!
– Он должен пойти, – сказал Ивард, красный от смущения. Он контролировал себя, но невольно стушевался, когда гностор повернулся к нему, усталый, напряженный и нетерпеливый.
– Довольно, молодой человек. Ты уже нарушил правила безопасности, не усугубляй же своей вины. Сожалею, что Ивард побеспокоил вас понапрасну, Профет, но для вас в этом эксперименте, право же, места нет. Он не должен был ничего говорить вам. – И гностор зашагал ко входу.
– Нет, – сорвавшимся голосом сказал Ивард. Несмотря на умение управлять своим телом, полученным от келлийской ленты, его бросало то в жар, то в холод. – Без Тате Каги я не пойду.
Омилов в недоумении обернулся.
– Вы не знаете, какой я теперь стал, – с отчаянием продолжал Ивард. Он почуял, как нетерпение гностора перешло в гнев, а позади маячила непонятная тупая боль. – Не знаете, как я думаю, как слышу Вийю, эйя и келли и как это все получается. Как же вы можете решать, нужен нам Тате Кага или нет? Я говорю, что он нужен. И он пойдет с нами – или я не пойду.
Казалось, гнев Омилова вот‑вот‑хлынет наружу – у Иварда даже колени ослабли. Но Элоатри выступила вперед и взяла гностора за локоть, сказав:
– Нельзя принуждать мальчика.
Эйя, словно поддерживая ее, тихо защебетали.
Гностор приподнял руки в знак капитуляции.
– Прекрасно. Пусть так, лишь бы не терять времени. – И он прошел мимо часовых в Колпак, введя за собой остальных.

* * *

Не нужно было особой проницательности, чтобы увидеть, как раздражен Эренарх Брендон лит‑Аркад.
Ваннис Сефи‑Картано, много лет бывшая его невесткой и здесь, на Аресе, ставшая его любовницей, понимала, что он вне себя.
Усталая и взвинченная сама после долгой ночи, проведенной в раздумьях над утонченной иронией своего положения, Ваннис решила наконец как‑то совместить честолюбие с влечением сердца.
Эренарха мы оставляем вам.  Ваннис прикусила губу, идя по траве к озеру; ее атласные туфельки промокли от недавнего дождя. Рассеиватели наверху лили серебристый свет, имитирующий полнолуние, и его блики плясали на воде. Рядом шел Брендон. Голос не выдавал его мыслей, но рука под тонким шелком, на которую Ваннис опиралась, присутствовала здесь только из вежливости. Ваннис вспомнила, как эти самые руки обнимали ее сильно и нежно в то же время...
Она прикусила губу еще сильнее. Телохранитель‑рифтер тем временем прошел вперед, чтобы проверить баржу. Ваннис перебирала варианты выбора, один другого хуже: либо она передаст Брендона заговорщикам в условленное время и потеряет его навсегда, либо расскажет ему о заговоре и разделит с ним поражение.
Она должна была предвидеть, что Гештар и Тау как‑то пронюхают о том единственном визите Брендона в ее дом, и подумать, как обойти возможную ловушку,
Их тоже можно понять. Кто, как не любовница, способен заманить мужчину на свидание? Она была даже уверена, что Тау желает ей добра. В этом поручении содержался скрытый намек на то, что личную привязанность лучше не смешивать с борьбой за власть. Уговорив Брендона не ходить на бал, Ваннис окажется вне политической арены: ее не будет, когда они назовут друг друга как членов нового совета. И в том, что об этом факте не упомянули ни слова, содержалось предупреждение: она еще не созрела для политической арены.
Это оставляло ей личную привязанность – вот только выдав Брендона заговорщикам, она потеряет его как любовника и останется свободной; именно так и задумала Гештар.
Проклятие! Она должна царить, а еще лучше – властвовать. К первому ее готовили всю жизнь, второе всегда было ее сокровенным желанием.
Нет, не самым сокровенным... 
Черт, черт, черт! Нельзя ли как‑то обеспечить Брендону победу? Тогда она получила бы и то и другое. Осталось всего три дня. 
Она поборола импульс включить свой босуэлл. Странно, что она так недооценила Фиэрин лит‑Кендриан. Просто та на несколько десятков лет моложе большинства остальных заговорщиков, поэтому ее легко принять за дурочку. «Хотите, я отвлеку Брендона? – сказала эта девочка Ваннис. – Мне все равно терять нечего». И так хорошо подгадала, что никто в это время не смотрел в их сторону.
Ваннис почувствовала сильное искушение согласиться, но решила, что не стоит выбирать путь наименьшего сопротивления. Тау нашел бы другой способ привязать ее к ним. И кто знает, как он поступит с девушкой, нарушившей его планы, чтобы выразить ей свое недовольство.
Пора оставить пустые сожаления и взглянуть в лицо настоящему. Быть может, еще найдется какой‑то выход. Если бы только как‑то замедлить ход событий!
«Три дня», – думала она, и невидимые тиски сжимали ее голову. Через три дня Панарх будет вне нашей досягаемости. Либо заговорщики придут к власти и отменят спасательную экспедицию, либо сцепятся со своими противниками на эти три дня, пока не станет поздно... В любом случае они выиграют... а она проиграет.
– Все в порядке, Ваше Высочество, – сказал рифтер.
Внимание Ваннис привлек его твердый голос, его длинное, странно привлекательное лицо, напоминающее морду гончей. Двигался он тихо, но еще не приобрел пустого взгляда хорошо вышколенного слуги. Он смотрел всем прямо в глаза, и взгляд этот при подобающе почтительной позе оставался умным и оценивающим.
Брендон улыбнулся Ваннис, ясно давая понять, что теперь ее ход.
Но ведь не может же он знать? 
Они взошли на баржу. Ваннис беззаботно щебетала о происшествии на вечере в Садах Аши и о предстоящем бале Масо, на который, как она уверяла, они смогут явиться, когда только Брендон захочет.
От нее зависело, направится ли баржа к берегу лишь после полученного от Тау сигнала.
Быстрый взгляд по сторонам сказал ей, что баржа, во всяком случае, отвечает похвалам своей хозяйки – этой старой солдафонихи. Вице‑адмирал, не скрывая своей неприязни к фривольным затеям штатских, заломила несусветную цену, отнюдь не по теперешним средствам Ваннис, но та, как азартный игрок, надеялась, что возместит свои убытки впоследствии.
Баржа была обломком минувшей эпохи, когда тайные прогулки с предметом своей страсти вошли в большую моду. Обстановка была просто совершенством – от парчовых кушеток до резьбы, изображающей танцующих дельфинов, вдоль низкого борта. Рисунок ни разу не повторился, однако начала «инь» и «янь» подразумевались всюду. Здесь имелся даже гравидвигатель, позволявший барже медленно и томно плыть в воздухе по желанию влюбленных. Однако на эту ночь Ваннис приказала рулевому плавать только по озеру, и техники настроили двигатель так, чтобы он просто стабилизировал баржу.
– Я взяла напрокат кухарку, – сказала Ваннис, умолчав о том, что позаимствовала ее у Тау. – Давайте посмотрим, что она нам приготовила?
Запахи специй и трав вперемешку с ароматом воздушного теста уже щекотали ноздри. Ваннис целый день не ела, но когда Брендон обошел стол и встал у борта, она последовала за ним.
– Хотите что‑нибудь выпить?
– Спасибо, с удовольствием. – Брендон облокотился на борт, а баржа тихо отошла от пристани.
Ваннис направилась к погребку и просмотрела список имеющихся вин. Вина тоже предоставил Тау – еще один легкий намек на их союзнические узы. Перечень возглавлял старый марочный креспек, дорогостоящий напиток, который Тау издавна подавал почетным гостям.
– Здесь есть два пристойных сорта шарваннского красного, – сказала Ваннис, – и многообещающий локе.
– Выбор за вами, – любезно ответил Брендон.
Ах да, теперь мой ход. Как же мне пойти? 
Хотя Йенеф стояла тут же, молчаливая и готовая к услугам, и рифтер тоже мог заказать и разлить вино, Ваннис решила сделать это сама.
Ее мысли бежали все быстрее, и нерешительность парализовывала.
Сознавая, что молчание затянулось, но как‑то не находя больше занимательных тем для разговора, она передала вино Жаиму. Тот открыл бутылку, мельком взглянул на свой босуэлл и наполнил два бокала.
Ваннис присоединилась к Брендону у борта. Баржа начала свой медленный путь вокруг озера, и по условленному сигналу квартет – два струнных, два духовых, – спрятанный за ажурными ридарскими панелями в павильоне на корме, заиграл кетпенлаховские «Вариации на тему де Блукерльна».
Ваннис, стоя у плеча Брендона, коснулась его бокала своим.
– Расскажите, как вам удалось получить от Чаридхе ее бриллиант?
В его улыбке сквозило беспокойство. О чем он думает? Тиски сжали голову Ваннис еще сильнее. Она оглядела озеро и испугалась, увидев чью‑то фигуру в кустах перед ярко освещенной беседкой на берегу, но баржа подплыла поближе, и оказалось, что это просто молодая женщина кормит уток.
– Я выразил свое восхищение этим камнем, – сказал Брендон, глядя на эту картину, – а после спросил, не может ли она одолжить мне его.
– Так просто? – засмеялась Ваннис. – Вот еще одно свидетельство нашей изменившейся жизни.
– Почему?
– Еще недавно брать драгоценности взаймы считалось чем‑то скандальным, – поддразнила она, радуясь, что он поддерживает разговор.
Он улыбнулся с легким поклоном, и она подумала, что он и в прежние времена вполне мог бы одолжить у кого‑то драгоценности, не заботясь о последствиях. Он ведь Аркад – ему все сходит с рук.
Ваннис взглянула ему в глаза – они смотрели пристально, несмотря на вежливую улыбку, этот взгляд ощущался почти физически. Он знает, что здесь что‑то не так.  Заговорить бы сейчас о первом, что придет в голову, но Ваннис подавила это желание.
Что удержало ее? Она сознавала, что имя Брендона внушает ей не меньший трепет, чем влечение, которое она испытывает к нему самому. Но одного имени недостаточно. Скоро он снова, как в прежние годы, станет чисто номинальной фигурой – как была и она, – она же такого больше не вынесет.
Нет – ее остановило неведомое ей прежде раскаяние. Впервые ее посещали такие мысли, впервые она была готова отказаться от власти и положения в обществе ради одного‑единственного человека.

* * *

Шум в Зале Ситуаций стал стихать, когда Себастьян Омилов ввел туда свой невероятный отряд. Отключенные пси‑заградители послужили сигналом: все поняли, что сейчас что‑то произойдет.
Первыми шли эйя, потом Вийя, потом Ивард с келли, Элоатри, Мандериан, а замыкал шествие Тате Кага, сжавший свой пузырь до минимума. По мере их появления в зале становилось все тише, и Омилов чувствовал, как впились в него несколько десятков глаз под огромной голограммой Тысячи Солнц наверху.
– Подождите здесь, – сказал он, хотя это указание было излишним. Во время прохождения через строго охраняемую территорию проекта он уже рассказал им о процедуре, которую разработал вместе с Мандерианом. Все будут ждать снаружи, пока их не позовут; Вийя и эйя, как психический двигатель эксперимента, войдут последними.
«Когда они увидят гиперрацию, их действия станут непредсказуемыми, а возможно, и неуправляемыми. Попытка помешать им в этот момент может оказаться фатальной», – сказал Мандериан.
Эта мысль и все, что из нее вытекало, угнетала Омилова, когда он подошел к охраняемому десантниками люку, за которым стояла урианская гиперрация. Он едва заметил сканирование, подумал мельком, не виден ли им страх, засевший комком у него в желудке. Недавно он пересмотрел чип с «Мбва Кали», где спасшие его рифтеры рассказывали о бойне, учиненной эйя в пыточной камере Эсабиана под Мандалой. А его колледж Ксенологии располагает аналогичными записями, которые имеются и здесь, на Аресе.
Дверь секретной комнаты закрылась за ним, отрезав от взглядов офицеров и техников в зале, но Изабет, его главный техник, успела проскользнуть вслед за ним, преисполненная сочувствия.
– Что это за зверинец, во имя девяти шиидранских преисподних? – осведомилась она, ткнув большим пальцем через плечо. – Я думала, будет только должарианка со своими инопланетянами – а Тате Кага здесь при чем?
– Все это очень сложно, – тяжело вздохнул Омилов. – Но Ивард, мальчик, связанный с келли, видимо, является частью полиментального комплекса, чувствительного к урианским артефактам, – и он отказывался пойти без Профета.
Она презрительно фыркнула, оглядев маленькую комнату с красной светящейся громадой гиперрации в глубине и прочими приборами вдоль стен, приготовленными для эксперимента.
– Тесно будет. Надеюсь, эти маленькие выжигатели мозгов не страдают клаустрофобией.
Омилов кивнул, и Изабет проверила все еще раз. Все техники, кроме Омилова, должны были работать дистанционно, чтобы не нарушать ноотический и ментальный потенциал участников, а также ради собственной безопасности, если эйя покажут негативную реакцию. Он посмотрел на потолок, где торчали сопла – через них в экстренном случае пойдет в комнату газовая смесь, которая, как считалось на основе весьма скудных биологических данных, способна обездвижить инопланетян. То ли обездвижит, то ли убьет, а в самом худшем случае не окажет вообще никакого действия. Перед Омиловым возникло жуткое видение Зала Ситуаций, усеянного трупами, из глаз и ноздрей которых вытекает кровь и мозг.
– Гностор! Вам нехорошо?
Он попытался взять себя в руки.
– Извините, Изабет. Слишком много работы и мало сна. Вы тут потрудились на славу. Давайте приглашать первую группу?
Она вышла, бросив на него не поддающийся расшифровке взгляд. Пару секунд спустя тианьги перешло на другой режим, призванный подавлять беспокойство, но на Омилова это как‑то не подействовало.
На приборных экранах светились формулы, блестящий пол отражал огоньки индикаторов и таинственный урианский артефакт. Здесь он хоть ненадолго чувствовал себя в своей стихии – по контрасту с внешним миром. Но это чувство уравновешивалось бессилием помочь Брендону, тонущему, как боялся Омилов, в водовороте дулуских интриг.
А теперь и чувство контроля ускользало от него: четкая симметрия науки вытеснялась аморфным давлением мистицизма, и он ничего не мог с этим поделать. Из прошлого лезли воспоминания, вызывая тупую боль сожалений, никогда не уходящую далеко. Но тут дверь отворилась, впустив Иварда, келли, Элоатри и под конец Тате Кагу.
– Надо поторопиться, – сказала Элоатри. – Мандериан говорит, что эйя не могут ждать долго.
Тут, к полному изумлению Омилова, Тате Кага подплыл к гиперрации и гортанно запел что‑то на древнем языке, который гностор слышал впервые, а Ивард стал ему вторить. Келли, обступив мальчика, тоже заныли, поглаживая своими шейными отростками и его, и рацию. Линзы пишущих имиджеров на стенах отражали эту картину в миниатюре.
Нуллер подал мальчику сквозь поле пузыря пучок какой‑то горящей травы. Ивард помахал им на рацию и на себя, втягивая дым. Резкий запах наполнил комнату.
Тате Кага протянул мальчику еще какие‑то травы, черные и сладко пахнущие, потом красноватую кору. Омилов сердито подступил к Верховной Фанессе:
– Что они делают? Что за чушь такая?
– Тате Кага – шаман, продолжающий традицию Шанунгпы; он помогает мальчику подготовиться...
Омилов, рассердившись теперь по‑настоящему, прервал ее:
– А не принести ли им в жертву какое‑нибудь животное? Довольно, хватит. Это научный эксперимент...
Но Верховная Фанесса схватила его за руку и с неожиданной силой развернула к себе.
– Молчите, Себастьян Омилов! Ваше невежество сознательно и потому непростительно. – Она раскрыла ладонь, показав отпечаток Диграмматона, совершившего скачок через тысячи световых лет, от Артелиона, где погиб ее предшественник в акции, направленной против Брендона. – Неужели вы так скоро забыли Дезриен?
Он похолодел, и в подвалах памяти шевельнулось Сновидение, где человек в архаической одежде столкнулся с леопардом в темном лесу.
В этот момент люк зашипел, и вбежали эйя, за которыми более медленно следовала Вийя. Она шла, словно из последних сил, с широко раскрытыми невидящими глазами; мускулы на ее шее напряглись. Мандериан держался рядом, не прикасаясь к ней, но, видимо, готовый ко всему. Ее мучительная сосредоточенность отражалась и на его лице.
Эйя взвыли, заглушив и людей, и келли. Их тонкие ручонки ощупывали рацию. Затем они вдруг замерли, взъерошив белый мех. Омилов почувствовал давление в голове. Мандериан дышал со свистом. Голос Иварда умолк.
Ивард, Вийя и эйя, как по команде, повернулись в ту же сторону.
Безымянный палец Омилова начал зудеть. Зуд перешел в боль, поднимающуюся по левой руке. Он сделал вперед шаг, потом другой, борясь с захлестывающей его гудящей тьмой. Вийя выдохнула:
– Аркад! – И вместе с Ивардом и эйя повалилась на пол.
Келли склонились над ними, а Элоатри опустилась на колени рядом с мальчиком. Омилов переводил взгляд с одних на других, не зная, что делать. Последнее, что он увидел, было тело должарианки, поднятое в воздух пузырем Тате Каги. Ее черные волосы развевались, как знамя, когда нуллер вылетел с ней за дверь.
Затем тайна Дезриена завладела Омиловым, и он ушел в Сновидение.

* * *

Он проснулся, сознавая, что это ему снится. Но это сознание тут же улетучилось, и он увидел себя на улице города Меррина, на Шарванне.
Небо над городом было абсолютно темным, и он не мог сориентироваться. Дома вокруг казались глыбами еще более черного мрака; ни одно окно не светилось. Уличные фонари и светящиеся панели не могли рассеять тьму и создавали только маленькие лужицы света. По улице гулял ветер, пахнущий пылью и озоном.
Издали донесся приглушенный рев, и Омилов подумал, что это толпа, находящаяся в опасной стадии между возбуждением и бунтом. Он пошел на шум, но тот все время отступал вдаль.
Наконец Омилов вступил на большую площадь перед Архонским Анклавом и увидел, что толпа валит в ворота вслед за каким‑то знаменем – темнота не позволяла разглядеть эмблему на нем, – которое развевалось впереди, не давая себя догнать. Люди, Дулу и Поллои, в шелках и в лохмотьях, прошли в высоченные двери и скрылись из виду.
Омилов хотел пойти за ними, ища убежища от странной пустоты улиц, но плотный мрак внутри оттолкнул его. Из анклава до него доносился гул голосов, словно какой‑то огромный зверь ворчал, лежа в засаде.
– Здесь небезопасно, Себастьян. Ты должен поискать другой путь.
Он обернулся, испуганный. Перед ним стояла Наоми иль‑Нгари, его начальница по прерогату, и он ясно видел ее худое лицо, несмотря на тьму, но что‑то в ней было не так. Омилов нахмурился и понял: исчез Солнечный Герб – единственное украшение, которое она носила.
Она поднесла руку к груди и тут же опустила.
– Мой эгионат теперь обозначается по‑другому. Пойдем.
Она зашагала прочь, и линия ее плеч воспрещала какие‑то вопросы. Омилов молча последовал за ней. Теперь единственным звуком были их шаги по пыльной дороге.
Они вышли за город, никого больше не встретив. Дома медленно отошли вдаль, уступив место полям. Ветер нес какой‑то кислый запах.
Над горизонтом возник угловатый серп, и восход луны озарил небо. Тира взошла над далекими горами, и Омилов ахнул: ее ядовито‑красный свет, усиленный эффектом горизонта, обрисовал жуткий, архаический силуэт виселицы. На ней висел труп.
Когда они подошли поближе, Омилов увидел, что виселицу охраняют двое десантников в боевой броне, такие же неподвижные, как силуэт над ними, в закрытых шлемах.
Наоми остановилась у подножия виселицы. Омилов поневоле сделал то же самое и посмотрел вверх, на страшную фигуру, тихо качающуюся на ветру.
– Нет! – Крик вырвался у него, словно от удара кулаком в живот. Несмотря на распухшее лицо, черный вывалившийся язык и выкаченные глаза, он узнал повешенного: Таред Л'Ранджа, Архон Лусора.
Омилов бросился к лестнице, лежащей на земле, и хотел приставить ее к столбу, но Наоми наступила ему на пальцы.
– Ему уже ничем не поможешь.
– Почему? Ведь он был самый верный из всех людей!
Она не ответила. Он впал в бешенство и стал молотить кулаками по броне часового, крича что‑то нечленораздельное. И отступил в ужасе: шлем открылся, и стало видно, что скафандр пуст. Из него пахло мертвечиной.
Омилов бросился бежать. Позади раздался резкий, нечеловеческий крик, и захлопали огромные крылья.
Поля остались позади, и он очутился в густом лесу, где росли кривые деревья. Изо рта вырывался пар: здесь было холодно, очень холодно, и деревья перекрикивались, треща ломающимися на морозе ветвями.
Наконец при свете двух лун он увидел перед собой свой дом, «Низины», поблескивающий мраморными стенами и острыми коньками крыши. Омилов перешел с бега на шаг, и дышать стало легче.
Но тут холод, еще сильнее того, что снаружи, вошел в его сердце. Темные окна «Низин» зияли пустыми проемами, двери висели косо, и сад стоял голый, – но это был не зимний сад, а насильственно прерванная весна.
Омилов вошел в скульптурный садик рядом со своей библиотекой. Толстый иней лежал на мраморных фигурах, искажая их красоту.
Потом он увидел другие фигуры – они сидели на скамейках, которые он поставил здесь для удобства гостей. Омилов подошел к одной из них – человек, закованный в лед, не шевелился. Но гностор сквозь корку льда всмотрелся в его лицо и выдохнул изумленно – это был Архон Шривашти, чье злоупотребление властью погубило Тимберелл. Омилов попятился, когда глаза Шривашти ожили и остановились на нем, выражая смесь немой мольбы и безумия.
Что‑то холодное коснулось спины, помешав отступлению. Омилов обернулся и узнал еще одну застывшую фигуру: Семиона лит‑Аркада. Слой льда на нем был еще толще, но глаза следили за Омиловым, который пятился прочь.
Омилов бросился к библиотеке, своему всегдашнему убежищу, и налетел на третью фигуру. От столкновения лед, еще более тонкий, чем на других, треснул, и фигура повернула голову.
– Себастьян, я не знал, – прошептал Брендон, и Омилов с ужасом увидел, как лед снова затягивает его лицо и шею, смерзаясь, как изморозь на окне, и делая неподвижным все, кроме глаз.
Плача, Омилов поднялся по ступеням в библиотеку и толкнул дверь, ища чего‑то родного, знакомого, безопасного.
Крыша провалилась, и комната открылась небу. Обе луны заглядывали в трещины на стенах, освещая картину разрушения. Книги валялись на полу с отодранными переплетами, вырванными страницами, и сосульки свисали с каждой полки, точно зубы дракона.
Но в центре комнаты, чудом уцелевший среди общего разгрома, стоял пюпитр с раскрытой книгой. Омилов подошел посмотреть. Он не знал этой книги – ее страницы побурели от возраста, шрифт был ему незнаком, края букв стерлись. Литеры явно отливались вручную. Реликвия с Утерянной Земли.
Омилов наклонился, став так, чтобы двойная тень от его головы не падала на страницу, и слова сами ринулись навстречу ему.

«Где обречен ты быть?» 
«В аду». 
«Как же случилось, что ты вышел из ада?» 
«Я не выходил из него, ибо это ад; 
Или ты думаешь, что я, узревший лик Божий 
И вкусивший вечные радости небес, 
Не страдаю от тысячи адских мук, 
Будучи лишен вечного блаженства?» 

Омилов отшатнулся, желая уйти, но его ноги, издав почти музыкальный скрип, отказались двинуться с мест. Он посмотрел вниз и в ужасе увидел, как лед поднимается по ногам и торсу: ледяная броня уже сковала его до самых бедер.
Он оглянулся назад, как бы ища там ответа. На книгу упала тень, и он взглянул в глаза Илары, синевато‑серые, мягкие и все понимающие. Она решительно захлопнула книгу и улыбнулась ему. Он упивался ее лицом, на миг забыв о своем отчаянном положении, но холод пробрал его еще сильнее, когда он увидел рану, расцветшую, словно алая роза, на ее груди. Лед добрался до горла, стянул подбородок, сковал рот и, наконец, застлал глаза, мешая видеть Илару.
Тогда она дотронулась сначала до своей раны, а потом до его груди. Стало тепло, лед треснул и отвалился с музыкальным звоном.
А Илара исчезла так быстро, что он едва успел заметить, как она улетает.
Он поднял глаза. Высоко на южном небосклоне кольцо Высоких Жилищ ярко сияло в солнечном свете, еще не достигшем поверхности Шарванна, хотя ночь уже отступала на запад. Ему показалось, что не то небо вращается вокруг него, не то он вокруг неба – все вокруг всего, центр вокруг центра в бесконечном танце воли и радости, танце Единосущия. Чей‑то голос прочел стихи:

Фантазий не осталось ни одной, 
Однако путь мой гладок был и прост: 
Сама любовь руководила мной, 
Как солнцем и роями прочих звезд. 

* * *

Себастьян Омилов проснулся и понял, что это уже не сон, как понял и то, что никогда уже этого сна не забудет. Светильники комнаты с гиперрацией медленно обретали резкость, обрамляя озабоченное лицо Изабет.
– Прекрасно, – ответил он на ее вопрос и сел. – Как никогда. – Ладонь обожгло холодом, и он инстинктивно вытер ее о брюки, не успев посмотреть, что это такое. Лед? Или пот? Не имеет значения: Сновидение, как ни рассуждай, было реальным.
Он встретился со спокойным взором Верховной Фанессы – она держала на коленях голову Иварда, а келли толпились около, тихо воркуя. Рядом лежали эйя, дыша тихо и мерно.
Ивард открыл глаза.
– Мы ее видели, – сказал он. – Эту Вийину штуку, Сердце Хроноса. – Он повернулся и указал куда‑то пальцем. – Она вон там. Я ее чувствую. Она движется. – И его глаза снова закрылись.
Она там, она движется! 
Радостное волнение вызвало у Омилова прилив энергии. Теперь его путь был ясен.
Несмотря на протесты Изабет, он распорядился позаботиться об эйя и остальных и вышел. Сначала нужно доложить Найбергу, что найти Пожиратель Солнц возможно, потом отыскать Брендона и помочь ему.
Молю Телоса, чтобы не было слишком поздно. 

17

«Усталые, измотанные техники заслужили свой триумф», – думала Нг, слушая, как они поздравляют друг друга и дружески переругиваются. Все послания от Хрима Беспощадного она приказала отдавать на расшифровку в первую очередь. Шифры Барродаха и Ювяшжта так до сих пор и не раскусили, но депеша Хрима, как им только что сообщили, наконец сдалась.
Нг, направляясь на «Грозный», зашла в Зал Ситуаций, чтобы убедиться лично.
– Его связист, видимо, большой любитель видеосериалов, – пояснил главный техник, кивнув на экран. – Очень охотно передает новобранцам отредактированные истории о должарском флоте. Но вот это – настоящее.
На экране возникло темное лицо, изборожденное жесткими складками. Густая грива и красный, с золотым галуном мундир, распахнутый на поросшей седым волосом груди, дополняли портрет одного из самых кровожадных рифтерских пиратов.
– Сенц ло‑Барродах, – сказал Хрим, – я буду рад отправиться к Пожирателю Солнц, но у меня есть предложение. Мы находимся как раз рядом с Барканской системой. Не угодно ли будет господину Эсабиану, чтобы контроль над производством тамошних боевых андроидов‑огров взял на себя человек, умеющий выполнять приказы?
Барродах, появившийся в отдельном окне, задумчиво поджал губы и кивнул:
– Ты прав, Хрим. Властелину‑Мстителю пригодится барканская продукция, как и те, кто умеет выполнять приказы. Но барканцы могут подготовиться лучше, чем мы полагаем, и я опасаюсь за твою безопасность. Я свяжусь с Нейвла‑ханом и велю ему присоединиться к тебе со своей эскадрой; они как раз только что разделались с Минервианской Тетрадой.
Хрим сжал челюсти, но тут же пожал плечами с наигранной беззаботностью.
– Хорошо. Я жду их.
И экран погас.
«Нейвла‑хан. Где я слышала это имя?»
Кто‑то позади присвистнул.
– Да, это интересно, – сказала Нг. – Не знаю, у которого из них на счету больше гнусностей. – Видя, что несколько человек повернулись к ней, она добавила: – Клан Нейвлы терроризировал Красный Южный октант еще до моего рождения.
Маленькая рифтерша сзади дополнила:
– И задолго до того, как присягнуть Эсабиану, они объявили кровную месть Хриму.

* * *

Поначалу Осри Омилова позабавил столь прохладный, по сравнению с прошлым, прием. «Как видно, правду говорят, – подумал он, отвечая на небрежный поклон Аристида Масо, – стоит снять форму, и тебя перестают узнавать».
Аристид Масо был лишь дальним родственником линии, которой принадлежали титулы и руководящие посты в семейном деле, но Помалите и Кензит он поклонился с тем же холодком.
Металлические дверные панели отразили четырех темноволосых людей с густыми бровями и тяжелыми подбородками, и Осри с испугом узнал среди них себя.
«Масо думает, что я тоже Геттериус».
И пока Осри тащился за матерью, пробивающей себе дорогу в бальный зал, ему также стало ясно, что семья Геттериус здесь популярностью не пользуется.
– О, Телос, – заныла Пома. – Они все оборудовали по‑высокожительски. Ненавижу этот стиль.
– Точно следующий вдох сделаешь уже в вакууме, – поддержала ее Кензит. – Или начнешь блевать от невесомости.
Осри, которому жизнь в космосе нравилась, несмотря на его нижнестороннее воспитание, полюбовался салоном, насколько позволяли жалобы сестер. Трудно сказать, что, собственно, характерно для высокожительского стиля. Это не столько какая‑то определенная деталь, сколько совокупность деталей: легкое преувеличение вертикального плана, парадоксально совмещенное с чувством замкнутости и отгороженности; акцент отделки направляется скорее вверх и внутрь, чем вниз и наружу, а мебель усиливает трехмерность массы и пространства.
Мать, по‑видимому, ничего этого не замечала. Она раздвигала толпу, пока наконец не остановилась, дав тем самым понять, что достигла своей цели: мест вдоль главного подиума.
Кензит и Пома, препираясь по привычке, протиснулись мимо Осри. Мать заняла место с наилучшим обзором и включила пульт на столике, сделав заказ на всех.
Осри сел, приготовившись порядком поскучать. Хорошо хоть мать своего очередного любовника не притащила – видно, никого повыше ее рангом не нашлось, а с другим бы она в свет не вышла.
«Впрочем, будь у нее подходящий, не заставила бы она идти меня».
Веселье по поводу материнской предсказуемости смешивалось с раздражением на Себастьяна, который отказался прийти. Ну почему он такой упрямый? Он хотя бы знает всех тех, кто устраивает эти бесконечные вечера. Но несмотря на ежедневную бомбардировку ехидными посланиями от леди Ризьены, Себастьян оставался тверд, как алмаз: он, мол, слишком занят.
Поэтому леди Ризьена обратила свой огонь на сына, и Осри, чтобы избавиться от ее приставаний, наконец сдался. Но форму он надеть отказался. Он не на дежурстве, поэтому пойдет в штатском.
Разницу он ощутил сразу – и не понадобилось много времени, чтобы эта разница дошла и до матери.
– Ты что, совсем никого не знаешь? – заныла Кензит.
Гости продолжали прибывать, и Осри пока увидел только одного знакомого, с которым постарался не встречаться взглядом.
– Я уже говорил тебе, что нет, – ответил он. – Я все время проводил на Минерве, а невоенные Дулу там не бывают.
– Но какой‑нибудь офицер уж верно пройдет мимо, – заметила леди Ризьена, ткнув Осри пальцем в плечо. – Вот и отдай ему честь, знаком он тебе или нет.
– Не могу. Я в штатском. – Осри был ясен материнский план: всякий, кто остановится для приветствия, может быть представлен дамам, а потом его вынудят пригласить на танец одну из сестер.
Осри с трудом поборол смех, уткнувшись в свой бокал. Леди Ризьена барабанила ногтями по столу, и Пома и Кензит стали выговаривать ей за это; Осри стал смотреть в другую сторону, думая, скоро ли мать сообразит, что ничего у нее не выйдет – тогда они смогут уйти.
С их мест бальный зал был виден превосходно, и Осри мог всласть любоваться разодетыми в пух и прах Дулу. И зачем только люди это делают? Кому охота толкаться в тесноте вместе с теми, кого тебе видеть совсем не хочется?
Оглядывая зал, он убедился, что поговорить ему тут не с кем – здесь не было вообще никого в военной форме.
Это его озадачило, и он повернулся на стуле, чтобы осмотреть все помещение. Факт: никого. Неужели разногласия между Флотом и штатскими дошли до такой степени? Откуда ему знать: он не обращал внимания на разговоры из области светской хроники, и все его знакомые знали, что в свете он бывать избегает.
Наблюдая за публикой, он заметил, что сегодня танцует меньше народу, чем обычно, хотя оркестр играет превосходно. Люди стояли кучками вдоль стен, делая порой взволнованные жесты. А вокруг эгиоса Харкацуса собралась целая толпа...
Высокий, угрюмый Кестиан Харкацус оживленно говорил что‑то. В памяти Осри возник рыжий Ивард, который общался с молодым Дулу, наследником Харкацуса, и сказанные шепотом слова: «Регентский совет».
– Мог бы хоть улыбнуться, – рявкнули Осри в ухо, и он обернулся к нахмуренной матери. – В чем дело? Знакомого увидел?
Осри потряс головой, думая о своем.
– Почему бы вам с Помой не пойти потанцевать?
– Да‑да. Я, пожалуй, пройдусь, и если встречу приятеля, то приведу его сюда.
– Двух приятелей, – сказала Кензит, злобно глянув на сестру.
Осри уже встал, когда мать надумала дать ему дополнительные инструкции, и ее слова пропали втуне. Он с улыбкой сделал знак, говорящий «я скоро вернусь», и сбежал, радуясь свободе, но радость быстро сменилась тревогой.
Опускаясь по изящно закругленному подиуму, он вспомнил, как после долгих раздумий решил не придавать значения слухам о регентском совете. В конце концов, подумал он тогда, никакие заговорщики не смогут победить Флот – а иначе им у власти не утвердиться. Сама эта мысль абсурдна.
Но что, если они выбрали другой способ?
Он влился в толпу около эгиоса, который продолжал свою речь.
– Именно это я и имею в виду. Приспело время оказать поддержку новому Эренарху. Он быстро усвоит науку управления, а тем временем мы, имеющие опыт, сможем направлять его.
По толпе прошел одобрительный ропот, и одна женщина сказала:
– Но Эренарх хочет освободить Панарха.
Харкацус поклонился в ее сторону.
– Это доказывает его преданность Семье – и его неопытность. Сами посудите: как можно спасти человека, охраняемого всей мощью флота Эсабиана Должарского, который мы даже превосходящими силами не сумели победить? Не забывайте об их гиперснарядах – они вполне реальны.
– Это верно, – подтвердил кто‑то. – Я видел, что один из них сделал с «Корионом». Один выстрел – и все.
Снова ропот – на этот раз испуганный. Тревога, овладевшая Осри, еще усилилась при дальнейших словах Харкацуса:
– Между тем Флот, призванный служить государству, бессилен при существующем вакууме власти. Эренарх ждет возвращения отца, Панарх находится вне нашей досягаемости, и никто ничего не предпринимает. Пора нам, Служителям, высказать свои желания и оказать помощь новому Панарху...
Осри медленно отступил назад, перебирая в памяти тех, кого видел сверху. Брендона среди них точно не было.
Его здесь нет, и они готовят измену. 
Бесконечно долгий момент Осри стоял одиноко в гуще надушенных, украшенных драгоценностями Дулу и разрывался надвое.
Он мог бы ничего не делать, и это в каком‑то смысле было бы правильно. Ведь поклялся же он отдать Брендона в руки правосудия за то, что тот, презрев честь и долг, сбежал с собственной Энкаинации.
Правда, с тех пор Осри понял, что честь и долг – понятия не столь простые, как ему казалось. Факты не изменились, но причины, стоящие за фактами, оставались тайной. Начав под влиянием внезапного импульса пробираться сквозь толпу, Осри осознал, что не изменил своим взглядам, – просто они изменили форму.
«Я верю, что Брендон хочет вернуть своего отца, – значит, должен верить и в то, что он имел вескую причину сделать то, что сделал».
Осри сделал еще два‑три быстрых шага и с чувством облегчения нырнул в туалет. Он так и не научился босуэллировать незаметно.
Закрыв за собой дверь, он набрал личный код Брендона и был вознагражден немедленным ответом.

* * *

Низкие облака плыли над озером – настало время оросительного дождя. Парочка, сидевшая на маленьком пляже, раскрыла зонтик, а мужчина с этюдником спрятался под деревом.
Холодный ветерок шевелил волосы и юбки Ваннис. Она сделала знак Йенеф, та нажала что‑то на пульте, и над баржей одновременно с первыми упавшими каплями протянулся яркий навес. Брендон стоял тихо, глядя на темную воду, где дождь чертил свои тающие круги. Ваннис перебирала в уме разные способы заинтересовать его и задержать здесь подольше. Он как будто не слышал музыки и явно не желал разговаривать.
Внезапно он осушил свой бокал и обернулся к ней, опираясь на перила у борта.
– Со мной, должно быть, скучно? Быть может, исполнить свой долг и отправиться к Масо?
Взгляд Ваннис скользнул от длинных пальцев, лежащих так близко от ее руки, к ожидающим ответа голубым глазам, и она снова испытала почти непреодолимое желание выложить всю правду, уничтожить расстояние между ними, зажечь искру благодарности, из которой может возгореться страсть...
Но награды, которые приносит страсть, эфемерны. Нельзя поступаться своими планами в угоду мужчине.
– Останьтесь, – сказала она. – Быть может, это вам скучно со мной?
– Ну что вы. – Он поцеловал ей руку с преувеличенной серьезностью, всегда вызывавшей у нее смех. Она сделала реверанс в той же манере, думая: «Буду придерживаться плана, за исключением маршрута, который наметил Тау». Несмотря на уверения Тау, она подозревала, что там караулит Фелтон, а при нем, вероятно, несколько крепких ребят с яхты. По крайней мере она избавит Брендона от этого «эскорта», а оправдание придумает потом.
– А не устроить ли нам тогда настоящую вечеринку? – спросил Брендон, стоя спиной к борту.
Ваннис рассмеялась, обрадованная и заинтригованная внезапной сменой его настроения.
– Ну конечно. Ведь я все это затеяла ради вашего удовольствия.
Он поклонился – но не было ли иронии в движении его руки?
– Жаим, – сказал он, – ты ведь еще не ел? Пойдем‑ка, не пропадать же добру.
Рифтер, не чинясь, тут же взял фарфоровую тарелку и наполнил ее деликатесами.
Брендон кивнул и удивил Ваннис еще больше, пройдя на корму и раздвинув ридарийские ширмы.
– Великолепная музыка, – сказал он музыкантам, воззрившимся на него в испуге, – но я плохо слышу из‑за дождя. Выходите и откушайте с нами.
Они безмолвно сложили инструменты, поклонились и вереницей потянулись к столу. Брендон придерживал ширму, пока последний не прошел, а затем вернул ее на место.
– Любезная дама, – с вежливым поклоном обратился он к Йенеф, – прошу и вас оказать нам честь.
Йенеф сохранила чопорный вид, как подобает вышколенной служанке, и, приседая в реверансе, взглянула на Ваннис. Та довольно растерянно сделала ей знак поступать по собственному разумению. Ваннис пока еще контролировала время, но контроль над событиями ускользнул из ее рук.
Она подошла к столу, улыбаясь музыкантам и думая при этом, не упустила ли она свой шанс – точно такое же чувство возникло у нее после их первой беседы, когда он столь неожиданно заинтересовался судьбой любовницы своего брата.
Она наполнила тарелку и стала у перил, глядя, как Брендон переходит от одного так называемого гостя к другому, спрашивая имена, отпуская шутки и с неподдельным интересом разговаривая на профессиональные темы. Ему удалось сплотить это маленькое общество – музыканты смеялись, и даже рифтер время от времени позволял себе улыбнуться.
Ваннис смотрела, как Жаим ест. Что значит этот рифтер для Брендона? Эренарх рассказывал о своих приключениях с рифтерами лишь в самых общих чертах. Однако его что‑то связывало с ними: этого он взял себе в телохранители, другого – в повара, и навещал третьего, мальчишку, каким‑то образом усвоившего келлийский геном. Единственные, кого он как будто избегает, – это должарианка с каменным лицом и белые инопланетяне, которые, говорят, способны убивать при помощи пси‑энергии; и он ни разу не навестил заключенного, брата Фиэрин лит‑Кендриан.
Жаим иногда поднимал глаза, почти не принимая участия в разговоре, пока речь не зашла о музыке – тогда он обнаружил удивительные познания в области ее культовых форм.
Брендон, смеясь и болтая, то и дело поглядывал на озеро. Ваннис тоже посмотрела в ту сторону – по берегу прогуливались трое или четверо молодых людей. Один подбрасывал в воздух светящийся нуль‑мяч и успевал пройти несколько метров, пока тот плавно не опускался ему в руки.
Брендон двинулся на корму, громко аплодируя.
– Ну что ж, хорошо, – сказал он музыкантам. – Вы правы. Теперь я сам вижу, что музыка влияет, и нижайше вас благодарю. – Он поклонился им, как ценитель искусств артистам, и весело воскликнул: – Жаим! Когда мы вернемся на Артелион, напомни мне, чтобы я взял их с собой. – Он делал широкие, преувеличенно торжественные жесты, словно пьяный. Кто‑то из музыкантов фыркнул; другие, затаив дыхание, слушали, как он паясничает, шутовски описывая свою будущую коронацию: – ...детишкам в процессии раздадим исселианские ревучие флейты, а всем теменархам – фонелийские носовые дудочки...
Брендон с помощью носа изобразил завывание ритуальных флейт кланов Исселя, чередуя эти звуки с дурацким чириканьем и продолжая пятиться на корму. Гребец с шестом обернулся посмотреть на Эренарха, который влез на перила, размахивая руками.
– А вы, – он указал на руководителя квартета, – напишите дивертисмент для струнных, духовых и Карелианского жезла.
Он отнял у гребца шест, подкинул его, поймал двумя руками и стал пародировать движения жезлоносца, раскачиваясь и стукая о палубу то одним концом шеста, то другим.
Жаим со смехом увернулся от шеста, который чуть было не угодил ему по голове. Когда второй конец пошел вниз, Брендон, по всей видимости, потерял равновесие. Жаим метнулся к нему, но не успел поддержать – Брендон отклонился назад, отчаянно размахивая шестом.
Затем – Ваннис наблюдала это, словно в замедленной съемке, бессильная что‑либо предпринять, – конец шеста врезался в контрольный пульт, и тот взорвался, полыхнув светом. Маленький гравидвигатель, стабилизирующий барку, с тошнотворным скрипом переключился, и судно медленно поднялось на дыбы. Посуда со звоном посыпалась со стола – барку неотвратимо влекло к оси вращения там, наверху. Палуба делалась все круче и круче. Музыкальные инструменты с дисгармоничными звуками полетели в воду.
Двое музыкантов с криками бросились следом. Двигатель издал последний надсадный скрип, и баржа, вставшая почти вертикально, перевернулась, выбросив всех, кто был на ней, в холодное озеро.
Ваннис, успевшая набрать воздуха перед тем, как вода накрыла ее с головой, запуталась в порванном тенте. Она освободилась, оторвала липнущие к ногам юбки, скинула платье и поплыла к торчащим из воды, ругающимся головам.
Та, что вопила громче всех, принадлежала Йенеф, которая утверждала, что ее кто‑то укусил. К ним приближались какие‑то огни и голоса, и скоро потерпевших крушение окружили молодые люди с берега, раздобывшие откуда‑то лодки и фонари.
Какая‑то женщина подхватила Ваннис под мышки и вытащила из воды. Ваннис прислонилась головой к борту, пока спасатели вылавливали остальных, устремила взгляд на далекие огни, колеблясь между слезами и смехом. Вот так Эренарх! Как она будет объясняться, приведя на бал к Масо насквозь мокрого Эренарха?
«Поистине исторический момент, – подумала она, а потом: – Но где же Брендон?»
Она подняла голову, преодолевая тяжесть намокших волос, и стала вглядываться в мокрые фигуры спасенных. Полностью протрезвев, она заметила то, на что раньше не обратила внимания: оружие на поясах их целеустремленных спасателей и короткие профессиональные фразы, которыми те обменивались. Это вовсе не гражданские лица – это десантники.
И они тоже заметили, что Эренарха нет.
Ваннис села прямо, отбросив волосы с глаз. Проклятая тьма! Ее сердце болезненно билось, пока она вглядывалась во вспененную воду, ища плавающее тело.
– Должно быть, он поплыл к берегу, сэр, – сказал кто‑то.
Другой ответил ему шепотом, неразборчивым для посторонних. Один из десантников козырнул Ваннис и сказал:
– С позволения вашей светлости, мы вернемся на берег.
– Поступайте, как сочтете нужным, – ответила она.
«Тау обвинит меня, если он погиб, – подумала Ваннис и с мрачной уверенностью осознала: – Но я сама буду винить себя еще больше».
До нее стали доходить окружающие звуки. Йенеф еще рыдала, кто‑то из музыкантов оплакивал потерю своего инструмента.
– Я вам возмещу, – машинально сказала Ваннис и тут же спросила себя, из каких, собственно, денег.
Мир сошел с ума – ну как тут не смеяться? Безумный отчаянный смех одолевал Ваннис, пока они не причалили. На берегу Ванн, старший телохранитель Брендона, без всяких предисловий сгреб Жаима и притиснул его к перилам пристани.
– Где он?
Жаим потряс головой, брызгая водой с мокрых кос на безукоризненную форму Ванна.
– Не знаю.
Какой‑то миг могло показаться, что Ванн сейчас прикончит рифтера прямо здесь, на месте. Жаим стоял с тяжело вздымавшейся грудью, не пытаясь защищаться.
Но Ванн отвернулся и стал отдавать распоряжения десантникам, ни разу не взглянув на Ваннис. Установив, что все прочие на месте, все кратчайшим путем направились к анклаву.
Навстречу им выбежал один из часовых и доложил, задыхаясь:
– Он только что был здесь и опять ушел.

* * *

Голос Брендона показался Осри странно приподнятым.
Говорили они недолго. Осри сообщил о том, что видел, а Брендон ответил: (Что‑то в этом роде должно было случиться. Я предполагал, когда и даже где это будет, не знал только, какая роль отведена мне. Спасибо.) 
И он отключился, не дав никаких объяснений, но Осри не стал вызывать его снова, полагая, что все и так ясно. От сознания того, что он поступил правильно, голова у Осри работала четко, словно он наконец выспался всласть, как в былые времена. На этот раз он связался с капитаном Нг по коду, который она ему сообщила.
Она тоже отозвалась немедленно: (Лейтенант Омилов?) 
Осри быстро передал ей все, что сказал Харкацус.
Она помолчала мгновение и спросила сурово, что чувствовалось даже через ограниченный диапазон нейросвязи: (С кем вы еще говорили?) 
(Только с Эренархом.) 
(Хорошо. Лейтенант, я остаюсь на месте. Следите за ходом событий и докладывайте, если что‑то изменится.) 
Осри вздохнул с облегчением и спустил воду. Теперь может случиться все что угодно; возможно даже, что Шривашти или Харкацус – тот, у кого есть свой человек в службе связи, – скоро услышит об этом разговоре.
Но совесть Осри чиста: он выполнил свой долг.
Теперь надо возвращаться назад, слушать и ждать.

* * *

Голос адмирала Найберга по нейросвязи был чист, холоден и лишен эмоций.
(Благодарю вас, Марго. Сейчас мы уйдем с обеда, сославшись на чрезвычайные обстоятельства, и я вернусь в Колпак, где буду ждать дальнейших событий.) 
Нг выключила босуэлл и вытянулась в командном кресле «Грозного». Вокруг нее техники и офицеры в последний раз проверили системы мостика, но она сейчас думала не о корабле. Перед ней вставал смеющийся Эренарх на вечере у Архона Шривашти, без труда лавирующий в хитросплетениях игр высшего свет.
Высшего света и политики.  В то время он не подавал виду, что улавливает что‑то за словесными финтами и выпадами, но Нг уже тогда была уверена, что он прекрасно все понимает. Затеяв со своим старым наставником забавную игру «А помните?», он прикрывал Себастьяна; неясно, понял ли сам гностор, поглощенный своим проектом, как ловко его прикрыли от навязчивых вопросов, ради которых, по убеждению Нг, и был затеян тот прием.
Теперь дело за ним: время финтов и ложных выпадов прошло. Если не нанести прямой удар, игра будет проиграна навсегда. 
Марго потерла усталые глаза. Не следует ли ей вмешаться? Вправе  ли она вмешиваться?
Да и еще раз да, подсказывал инстинкт.
Она нажала на пульте клавишу «всем постам». Раз заговорщики решили, что пришло время покончить с колебаниями, ей тоже пора решиться.
«Итак, начинается», – подумала она и поправила себя: это началось десять лет назад, когда тогдашний Эренарх Семион уничтожил семью с безупречной репутацией лишь для того, чтобы прервать карьеру своего младшего брата. Потому что опасался одаренности Брендона.
И, кажется, не зря опасался.  Флот отказался от Брендона, когда Семион успешно замарал его репутацию, но Брендон не отказался от Флота. Пора Флоту расплатиться за свою доверчивость,
– Говорит капитан. Мне нужны добровольцы. – Она сделала паузу, глядя на изумленные лица команды мостика. Коммандор Крайно повернулся в своем кресле, лейтенант‑коммандер Руис Санчес вылез из‑под пульта, где совещался с техником, и тихо выругался, стукнувшись головой об открытую панель. Нг улыбнулась им и продолжила, обращаясь ко всем отсекам огромного корабля: – Боюсь, что миссия, о которой пойдет речь, заставит казначейство платить нам по тарифу повышенной опасности...

* * *

Кестиан Харкапус обратил внимание на молодого человека с густыми бровями, крупными ушами и тяжелой челюстью только потому, что тот шел против потока гостей. Затем молодой человек свернул за угол, и Кестиан забыл о нем, продолжая с упоением вещать растущему кругу Дулу о Сотрудничестве, Порядке и Служении.
– ...и когда мы снова создадим компетентное правительство, стоящее за Эренархом и помогающее ему своим многолетним опытом, настанет время нанести удар по узурпатору.
Он встретился глазами со старой Архонеей Цинцинната. Все шло по плану: за отсутствием флотского состава потенциальная оппозиция была устранена. Среди присутствующих оппозиции тоже не наблюдалось, и никто из тех, кто хоть что‑нибудь значил, не танцевал, несмотря на просьбы Чаридхе Масо.
Кестиан увидел в задних рядах обступившей его толпы Аристида Масо и улыбнулся. Похоже, Гештар была права насчет этой семейки: амбиции у них всегда перевешивают личную преданность тому или иному лицу.
– Без сильного правительства, – продолжал Кестиан, – Флот, отягощенный необходимостью управлять Аресом и размещать беженцев, не в состоянии успешно вести войну.
Кестиан сделал паузу и заметил, что часть слушателей с ним согласна. Поодаль он увидел Тау Шривашти, но Архон не смотрел в его сторону. Рассеянно склонившись, Тау слушал наследницу Кендрианов, Физрин, и Кестиану стало не по себе, когда он понял, что Тау и ее не слушает.
«Он получил сообщение, которым не поделился со мной?»
Кестиан знал, что Тау следит за действиями других, особенно за Ваннис и Эренархом. Но ведь и он, Кестиан, тоже на связи.
(Отец?)  словно в ответ на его мысли, сказал по босуэллу Данденус. Кестиан вежливо кивнул какой‑то женщине, одновременно отвечая сыну:
(В чем дело?) 
(С баржей что‑то случилось. Она...) 
(Что?) 
Взволнованный голос сына встревожил и Кестиана. После того, как мальчик так осрамился в Садах Аши, отец запретил ему бывать на многолюдных сборищах – факт, всем хорошо известный и послуживший превосходным прикрытием: Кестиан отрядил сына наблюдать издали за Ваннис и Эренархом.
(Она взорвалась! Хотя нет... не знаю... в общем, она перевернулась, и все плюхнулись в воду. К озеру отовсюду бегут люди... по‑моему, переодетые десантники. Эренарха не видно.) 
(Уходи оттуда. Тебя не должны видеть. Не вызывай меня снова, пока не окажешься в безопасности.) 
Женщина смотрела на Кестиана, явно ожидая ответа, а он понятия не имел, что она сказала. Он поклонился ей и произнес:
– Вы очень убедительно изложили свою точку зрения. – И посмотрел на Тау, который ответил ему непроницаемым взглядом. Цинциннат, как заметил Кестиан краем глаза, вопросительно нахмурилась.
«Почему Тау не ставит меня в известность?» Тревога перешла в гнев. Он возглавляет группу, они сами его выбрали. Почему же Шривашти скрывает от него информацию?
Еще несколько его слушателей говорили что‑то, взволнованно жестикулируя, но Кестиан уже не мог сосредоточиться. Неужели контроль от него ускользает? Он поклонился Архонее, переместив фокус общего внимания на нее, и тут услышал по босуэллу голос Тау.
(Гештар не сумела удержать Найберга. Но она не думает, что он направляется сюда.) 
Архонея начала говорить своим тонким скрипучим голосом, и Кестиан извинился, отвесив общий поклон и юмористическим движением бровей сославшись на зов природы. Около туалета он чуть не столкнулся с большеухим молодым человеком, которого заметил раньше. В памяти шевельнулось что‑то при виде его, но у Кестиана не было времени в этом разбираться.
Уединившись, он связался с Шривашти. (Что происходит?)  Хорошо, что босуэлл маскирует эмоции – вряд ли иначе Кестиану удалось бы скрыть свой гнев и беспокойство.
(Вы, конечно, уже знаете о происшествии на озере.)  Это утверждение имело нехороший подтекст, но события развивались слишком быстро, чтобы задумываться над этим. (Я не могу связаться с Ваннис. При ней больше нет босуэлла.) 
Кестиан стиснул виски, усиленно размышляя, а Тау продолжал: (Следует предположить, что Найберг вернулся к себе в Колпак, где будет ожидать развития событий и самостоятельно действовать не станет.) 
(А Эренарх?)  спросил Кестиан.
(Не знаю),  сказал Тау, и наступила долгая пауза. Почему Ваннис сняла босуэлл? Не пострадала ли она при крушении баржи? Что ж, сама виновата, если так оплошала. Кестиан выбросил ее из головы.
(Но это уже не имеет значения, правда? Мы готовы действовать, и Дулу нас поддерживают. Эренарх нас уже не остановит – и если Найберг не идет к нам, то мы пойдем к нему и представим ему новый совет.) 
(Я вижу, вы вполне владеете ситуацией. Подчиняюсь вашему руководству. Что до Эренарха, то Фелтон превосходно умеет отыскивать тех, кто потерялся.) 
Несколько успокоенный Кестиан вышел из туалета как раз вовремя, чтобы увидеть тощего, длинноволосого Фелтона, выходящего в боковую дверь. Кестиан даже не заметил, что тот присутствовал на балу.
Пожав плечами, эгиос вернулся к собранию. Речь теперь держал Й'Талоб, забывший былые колебания при виде достигнутого среди гостей консенсуса. Кестиан с удовлетворением отметил, что все члены их группы занимают доминирующие позиции, а остальные почтительно слушают их. Даже Чаридхе Масо примкнула к слушающим.
Уверенность вернулась к Кестиану, а с ней и прежняя эйфория. Здесь делается история, и он участвует в этом процессе. Й'Талоб, увидев его, поклонился.
– Раз мы пришли к соглашению, друзья мои, – сказал Кестиан, – давайте обсудим состав Малого Совета. Первым я хочу назвать моего уважаемого соседа, Архона Ториганского, чьи коммерческие связи не имеют себе равных.
Публика отозвалась одобрительным шепотом. Й'Талоб с низким поклоном сказал:
– Я не знаю более высокой чести, чем служить обществу, которое взрастило меня и способствовало процветанию моей Семьи на протяжении восьми поколений. Позвольте мне в свою очередь назвать почтенного эгиоса Бойяра, видного эксперта в области экономики.
Один член группы называл другого под аплодисменты растущего круга Дулу. Даже отсутствующую Гештар назвали – это сделала в своей вдохновенной речи старая Цинциннат, чей возраст гарантировал повышенное уважение. Последним высказался Тау Шривашти, предложив Кестиана в председатели.
У Кестнана кружилась голова, и ребяческая гордость залила румянцем шею и щеки. Чаридхе Масо с улыбкой поклонилась ему, и музыка заиграла вновь.
Он не заметил, когда Чаридхе успела вернуть бразды правления в свои руки, но она уже приглашала его на Кадриль Масок. Все, кого назвали, собрались в отдельный кружок, и остальные гости слегка отошли, показывая тем самым, что согласны с выбором. Зал наполнился танцующими парами.
Когда кадриль закончилась, новый Малый Совет покинул бал и по транстубу отправился в Колпак. Атмосфера в капсуле была наэлектризована, но все хранили молчание. Кестиан смотрел на всех по очереди, стараясь запечатлеть этот момент в памяти: вот этим людям предстоит отныне решать судьбу Тысячи Солнц. Личные склонности не должны больше иметь значения: он обязан сплотить их в единое целое.
Вот только... Кестиан вспомнил о крушении баржи, об исчезновении Эренарха и почувствовал, что контроль опять ускользает от него. Ища поддержки, он взглянул на Тау, но Архон смотрел на огни снаружи.
Где же Эренарх? Что он сейчас делает? Чего от него ожидать?
«Да ничего», – решил Кестиан. Да, Эренарх приятный молодой человек, но в правители явно не годится. Его найдут, и у него не будет иного выбора, как подчиниться желанию своего народа.
Кестиан откинулся назад и стал думать о том, как добиться содействия – и послушания – от последнего Аркада.

18

Брендон подождал, пока дверь не закрылась за ним, бесшумно войдя в стену, и оглядел спальню. Постель аккуратно застелена, пульт рядом выключен. В ванной пусто, в гардеробной тоже. Брендон еще раньше нашел и дезактивировал старинные вмонтированные в стены имиджеры и сейчас с помощью босуэлла убедился, что они по‑настоящему бездействуют.
Он сбросил с себя мокрую, пахнущую сыростью одежду, хотел принять душ и заколебался: если он пустит воду, это может заметить охранник. Ванна в кухонном алькове.
Усмехнувшись, Брендон надел чистую рубашку и брюки. Что бы там ни ждало впереди, он встретит это, благоухая тиной.
Босуэлл засветился – код был Брендону незнаком. Он нажал на кнопку приема.
(Юный Искатель, не требуется ли тебе убежище?) 
Брендон сразу узнал этот насмешливый голос, хотя слышал его только дважды: старый Профет, Тате Кага.
(Нет),  ответил Брендон.
Смех старца пронизал его до самых костей.
(Значит, ты решил пробудиться от долгой спячки? Но сначала надо разбудить еще кое‑кого. Ты придешь?) 
Брендон натянул второй сапог и тихо прошел через спальню, задержавшись перед кучей мокрой одежды.
(Тебе придется сказать мне больше, чем ты сказал, Старец. Я только что выбрался из одной ловушки и намерен сунуться в другую, пострашнее.) 
Тате Кага снова засмеялся.
(Создающий Ветер не ставит ловушек, он их ломает. Здесь у меня лежит тело капитана «Телварны», а дух ее блуждает неведомо где. Приди, верни ее назад! Последнее, что она сказала, было «Аркад».) 
Связь прервалась. Брендон постоял у окна, глядя на скрывающие Колпак огни. Ему предоставлялся последний шанс перекинуть мост через пропасть, и Брендон уже знал, что воспользуется им.
Он повернулся спиной к Колпаку, выдвинул ящик шкафа у кровати и подал сигнал, открывающий потайной ход в транстуб.
В мозаичной стене перед ним открылась дверца. Оглядывая крошечную капсулу, воздух в которой, вероятно, не менялся несколько поколений, Брендон спросил себя: кто же из его достойных предков вмонтировал в анклав эти тайники – и для чего? Дав себе обещание порыться в архивах, когда будет время, он сел и набрал код оси вращения. Исследуя в свое время Малый Дворец, Брендон и Гален убедились в том, что предки любили не только тайные ходы, но и секретные записи.
Если я проиграю, времени у меня будет хоть отбавляй. 
Он знал с той самой минуты, как сказал Ленику Деральце, что намерен бежать с Артелиона, что последствия рано или поздно настигнут его, но необходимость побега перевешивала риск.
Проблема состояла в том, что, когда он достиг Шарванна, и причина побега, и риск изменились до неузнаваемости. Но, начав действовать, он еще заплатит свою цену – как заплатил Деральце.
Транстуб круто, по вертикали, завернул вверх, неся его к южному полюсу Аресского онейла, где стоял дворец Тате Каги. Брендон вдруг вспомнил, что не имеет понятия, как эта резиденция выглядит, но тут же перестал думать об этом, и прежний ход мыслей возобновился.
Он встретит последствия лицом к лицу, какими бы они ни были, а потом отправится спасать отца. Либо при поддержке Флота, либо...
В уме у него замелькали образы Диса, Маркхема, «Телварны» и Вийи.
Вийя...
Вероятно, это вопиющая глупость – отправиться сейчас, в момент кризиса, с последним визитом к женщине, которая так откровенно чуралась его, что оттолкнула от себя большую часть своего экипажа и попалась в должарскую ловушку. Но он должен понять, что в ней побудило веселого, свободолюбивого Маркхема стать ее любовником – как и то, чем он сам заслужил такое презрение с ее стороны.
Ему заложило уши – он приближался к месту своего назначения в четырех с половиной километрах над внутренней поверхностью Ареса. Капсула замедлила ход, и ее залил желтый свет, предупреждающий о невесомости. Желудок Брендона отреагировал на изменение веса. Дождавшись остановки, Брендон ухватился за поручень и выплыл наружу. Там он задержался, чтобы прилепить дипластовые подошвы, взятые из автомата у остановки.
То, что он увидел, вызвало у него еще больший шок, чем интерьер Бабули Чанг. Между массивными переплетениями опор и кабелей, поддерживающими рассеиватели света, тянулась металло‑дипластовая дорога, а в конце ее, как паук в паутине, висел дворец нуллера – мешанина прозрачных пузырей, переливающихся радужными красками в тусклом свете рассеивателей. Пятнышко, летящее навстречу Брендону, скоро приняло форму ярко раскрашенной гравиплоскости, похожей на легендарный ковер‑самолет Утерянной Земли.
Брендон ступил на нее, и она понеслась обратно во дворец, создавая иллюзию неподвижности, характерную для всех гравитационных устройств. Ему показалось, что далеко внизу промелькнуло озеро – темное пятно с отраженными в нем огнями.
Мысленно он извинился перед Ваннис. Он поступил как трус, бросив ее наедине с обломками баржи и рухнувшими планами. «Ванн, возможно, задержит ее до моего возвращения, – подумал Брендон, – но это убережет ее от гнева заговорщиков, как она сама поймет со временем».
Бедная Ваннис! Как ненавистно ей было положение, в котором она оказалась. Но она выбрала эту западню добровольно, и никакая жалость не заставит его войти туда за ней.
Гравиплоскость замедлила полет и остановилась. Брендон ухватился за гибкий поручень и вплыл в жилище Тате Каги.
Интерьер стоил фасада: смешение пузырей, поручней и платформ под всевозможными углами, еще запутаннее, чем в Садах Аши. Повсюду растения и произведения искусства. Внезапно послышалось чириканье, и облако ярких, похожих на пули существ обогнуло пузырь и заплясало над головой у Брендона. Он с изумлением увидел, что это крохотные птички всех цветов радуги: крылышками они пользовались только при перемене направления и тут же складывали их опять до следующего маневра. Двигались они угловато, почти как насекомые, совсем не похоже на птиц, знакомых ему с детства.
Нуллер появился миг спустя, спустившись под головоломным углом откуда‑то сверху в реянии разноцветных одежд. Он тормозил по дороге, цепляясь за поручни; когда он хватался за них несоразмерно большими руками и ногами, они издавали жалобные звуки, которые отдавались эхом от причудливых поверхностей вокруг. От него пахло дымом и душистыми травами.
Без пузыря Тате Кага двигался с естественной грацией, приобретенной за несколько веков жизни в невесомости, отчего казался человеком и инопланетянином одновременно. Птицы, проделав невероятно сложный маневр, окружили Тате Кагу цветным, чирикающим ореолом, и он остановился прямо перед Брендоном, вися вверх ногами с веселым выражением на морщинистом лице.
– Хо! Никак молодой Аркад. Ты знаешь, что кое‑кто из твоих нехороших Дулу собрался накрутить тебе хвост? – Старик указал вверх, на собственный пах.
– Знаю, – подавив смех, сказал Брендон. – Ты говорил по босуэллу, что Вийя спрашивала обо мне?
– Она не спрашивала – просто назвала твое имя. Или имя твоих предков.
Тате Кага перевернулся, приняв наконец то же положение, что и Брендон. Молодой человек понимал, что это не запоздалая вежливость, а завуалированный вызов: старик его оценивал.
Брендон уже привык, что его оценивают – обычно как потенциальную пешку в чужой игре, иногда прикидывая, когда же он начнет собственную игру.
Это случится скоро: если не по закону, то вопреки ему. 
– Зачем же ты вызвал меня? – спросил он.
– А зачем ты пришел?
– Из любопытства.
Тате Кага рассмеялся, вызвав новую серию звуков из струнных поручней, и завертелся волчком.
– Ха‑ха! Вот и я тебя позвал из любопытства! – И нуллер внезапно метнулся прочь. – Она лежит тут. Пошли.
Брендон оттолкнулся и полетел за стариком.
У следующего дверного проема он остановился. Женщина тихо парила в центре сферической комнаты, среди множества мелких пузырей, заполняющих пространство. Внизу, у самого дна, простиралась широкая и длинная платформа, устланная живым мхом с мелкими желтыми цветами. В стены были вделаны многоугольные видеоэкраны различных форм и размеров, показывающие разные картины: глубокий космос, небо с быстро летящими облаками, леса, песчаные дюны, причудливые скалы.
Длинные руки Вийи висели свободно, и черные, как ночь, волосы, обычно туго завязанные позади, плавали шелковистым облаком вокруг головы и плеч. Ее веки поднялись, и она устремила невидящий взгляд в пространство над собой.
Подруга Маркхема. Почему? 
Брендон посмотрел на Тате Кагу, но тот исчез. Держась за дверной косяк, Брендон продвинулся внутрь – и дверь закрылась за ним, хотя он ни на что не нажимал.

* * *

Вийя была застигнута врасплох.
Эмоциональная метка Брендона дошла до нее, как первые лучи, проникающие в иллюминатор еще до того, как корабль повернет к солнцу.
Она едва успела закрыть щиты, предохраняющие от радиации, до того, как повернуться к Брендону лицом.
– У нас есть несколько минут наедине, – сказал он, – без публики, громко выражающей свое одобрение или возмущение, поэтому... – Он медленно оттолкнулся от стены и вынул руку из кармана камзола. – Я хотел вернуть вам вот это.
В руке он держал большой, в форме слезы, драгоценный камень – Камень Прометея – из Зала Слоновой Кости в Артелионском Большом Дворце.
– Это подарок, – сказал Брендон, видя, что она не хочет его брать.
Она не шелохнулась, и он схватил один из пузырьков. Вийя заметила, как он удивился, когда тот не двинулся с места, – но потом, опершись на пузырь, изменил направление и подплыл еще ближе. Она слышала его дыхание и шорох ткани, когда он протянул руку с камнем к ней.
Она держала ладонь прямо, но его рукав зацепил ее запястье с внутренней стороны. Она зажала в кулак камень, чьи блики уже бежали вверх по руке, и отвернулась. Рука проехалась по грубой ткани собственного комбинезона, и этого хватило, чтобы послать тело в штопор.
Боль прошила голову, образ проклятой рации снова возник в мозгу, и где‑то далеко ей отозвались эхом Ивард и келли. Эйя не было слышно. Вийя отогнала образ и схватилась за подвернувшийся пузырь, чтобы остановиться и попытаться найти выход.
– Подожди.
Она повернула к нему голову – не потому, что он что‑то сказал, а чтобы избежать нового физического контакта.
– Тебе понравился концерт?
Ей нужно было смотреть на что‑то. Она раскрыла руки, и из камня ударил свет, бросив разноцветную сетку до самого плеча.
– Мне кажется, он достиг цели, – сказала она.
Невозможно было отгородиться от него полностью. Когда он задавал свой вопрос, теплые тона в его голосе спрашивали совсем о другом: «Тебе понравился мой подарок?»
Теперь тепло исчезло, лицо спряталось за маской отстраненной вежливости, за которой так трудно разглядеть человека. Но эмоции, к несчастью, никуда не делись, только образовали магнетическую смесь со знаком вопроса.
– Какой цели? – спросил он.
Она подняла камень с цепочкой, вьющейся в воздухе, как змея, и посмотрела сквозь него на шестиугольник с холодными звездами космоса. Цвет камня сделался из голубого индиговым, затем краски померкли, и он стал прозрачным, как алмаз.
– Ты использовал Маркхема, чтобы влепить пощечину своим чистюлям, – и у тебя, кажется, получилось.
Он сделал отрицательный жест. Тонкий узор его эмоций менялся с поразительной интенсивностью.
– Нет. Это они все так поняли, потому что ожидали чего‑то подобного. Я просто исполнил для них музыку Маркхема, и каждому она напомнила о том, что всего важнее для него. Я прав?
Желание нанести удар, чтобы защитить себя, было почти непреодолимым.
– Если хочешь, чтобы я тебя поблагодарила, то спасибо. – Если грубость не смогла прервать этот разговор, то, может быть, мелочность сработает?
Он не шевельнулся, не сказал ни слова, но она почувствовала, как он внутренне сжался. И все же вопрос, который владел им, остался в силе. Он не уйдет, поняла она сквозь туман в голове. Он не уйдет, и на этот раз ей ничто не поможет.
– Почему ты не хочешь со мной разговаривать? – спросил он.
Она сменила позу. Все ее должарские инстинкты пробудились в ней. Настало время бежать – или драться. 
– Ты боишься, – сказал он, сам испугавшись правдивости сказанного.
Она быстро взглянула на него своими черными глазами. Он ощутил ее гнев, как удар, и продолжал:
– Это не тот страх, что испытывают в бою. Я видел, как ты хладнокровно стреляла в людей и так же холодно шла на риск быть подстреленной самой. У должарианцев это считается достоинством, верно? Встречать смерть без эмоций?
Она молчала.
– Не отвечаешь? – Он описывал круг около нее, хватаясь за пузырьки. – Боишься ответить?
Она смотрела в сторону, словно отыскивая выход. Сквозь черные плывущие волосы он разглядел напряженную морщину у нее на лбу.
– Почему? – спросил он и выстрелил наугад: – Что мог Маркхем сказать обо мне такого, чтобы вызвать такую реакцию?
Она вскинула подбородок и сжала руку в кулак: его выстрел попал в цель.
– Ничего, – сказала она, глядя в сторону. – Где этот старый...
– Ты боишься, – повторил он, разрядившись беззвучным смехом. – Чего – моего титула? – Он развел руками – смех мешал ему говорить. – Уж кто‑кто на этой станции, но ты... Закоренелая должарская нигилистка, беглая рабыня трепещет перед короной, как самый последний лизоблюд, проталкивающийся к трону...
Ее рука рассекла воздух, как нож, целя ему в лицо.
Если бы он попытался блокировать, она, вероятно, сломала бы ему руку. Он вильнул в сторону, отклонившись от удара. Ее закрутило волчком, и она ударила снова, опять ладонью, но вложив в это всю свою недюжинную силу.
– Почему? – повторил он, продолжая смеяться.
Но она не желала разговаривать. Он видел смерть в ее черных глазах, когда она размахнулась еще раз.
Теперь он придвинулся близко и использовал против нее ее собственный вес, крутанув ее в воздухе. Но ей не в новинку было драться в невесомости – она раскинула руки и ноги, подождала, пока ее прибьет к стене, и собралась для броска.
За годы вынужденного досуга в Брендоне развилась привычка смотреть на себя со стороны. Он знал за собой психический вывих, превращавший всякий флирт в игру. Ему нравилось соблазнять женщин, безразличных к нему, презирающих его, – а эта и вовсе его ненавидела.
Он метнулся к ней первым, быстро, как мотылек на пламя, зарылся пальцами в волосы любовницы Маркхема и поцеловал ее.
Они впервые коснулись друг друга, и эффект получился ошеломляющий. Молния сверкнула у него перед глазами, когда она смазала его по губам, и еще одна, когда он стукнулся головой о стену. Она отлетела к противоположной стене, нашла рядом пульт и ударом кулака врубила гравиторы.
Они оба рухнули на покрытую мхом платформу. Брендон первый, взметнув резкий запах смятой зелени. Она упала на него. Ее сила парализовывала, и этому способствовали электрические разряды разогретого яростью желания. Он видел перед собой ее оскаленные в хищной ухмылке зубы и смертоносный фокус глаз в обрамлении черных бархатных волос.
Ее пальцы сомкнулись на его шее, но он лежал неподвижно, не пытаясь защитить себя. Ощутимая опасность воспламенила и его, и он видел реакцию Вийи по каплям пота на лбу. Когда ее пальцы нащупали пульс и стали медленно‑медленно погружаться все глубже, он улыбнулся прямо в ее полыхающие адским пламенем глаза.
– Скажи‑ка, – выговорил он немеющими губами, чуть дыша от ее хватки и от смеха, – должарианки после этого снабжают своих любовников вставными зубами?
Она широко раскрыла глаза, запрокинула голову и рассмеялась захлебывающимся, самозабвенным смехом человека, которому не помогли ни расчет, ни старание и осталось только хохотать над собой.
От такой метаморфозы у него окончательно пресеклось дыхание: ее красота, освобожденная наконец от маски холодной сдержанности и отталкивающе злобного выражения, поражала тем сильнее, что в ней не было ни капли искусственности.
Он погрузил пальцы в ее длинные волосы, теплые у корней и холодные на концах. Она вздрогнула. Ее сильные руки по‑прежнему держали его за горло, но уже не сжимали, и когда он взял ее за плечи и притянул к себе, выброс отпущенной на волю страсти прошил его с головы до пят.
Ни один не произнес ни слова. Она сбросила словесную броню, он отказался от словесного камуфляжа, и оба устремились вверх по шкале чувственных гармоник.
Все размеры у них были одинаковые. Колени, бедра, грудь, рот – все подходило, как кость к суставу. Он, искушенный в науке страсти, вел свою партию так, что антифоническая мелодия их взаимных удовольствий, дополняющих и отражающих друг друга, звучала в мощном продолжительном концерте, захлестывая их обоих.
Но вот вихрь, затмивший солнце и звезды, снова вынес их к реальности, и Брендон, не наделенный сверхчувственным даром, первый вспомнил себя и то, что его ожидало.
Но это пришло не сразу, и в тот краткий миг, когда он смотрел в ее бездонные черные глаза, вселенная вращалась вокруг него.
Первая реакция, как всегда, была физической: он сжал ее руку, чтобы остановить карусель, и лишь потом убедился, что гравиторы Тате Каги работают исправно и сами они не сдвинулись с места.
Разбираться в этом подробнее не было времени. Он вспомнил о заговоре и о похвальбе Джерода Эсабиана относительно его отца. Надо уходить – и быстро.
Но он задержался еще на мгновение, продолжая смотреть ей в глаза. Секс никогда прежде не стеснял его свободы. Но Вийя не знатная дама – в определенном смысле она его враг, потому что ведет эту игру по другим правилам.
Он сознавал, что их встреча не останется без последствий. Но эта мысль, подогретая остаточным пылом, не тревожила, а доставляла удовольствие.
– Почему ты не хотела говорить со мной о Маркхеме? – спросил он.
– Потому что тот, каким мы его знали, и тот, каким он был на самом деле, были разные люди, – тихо, почти шепотом, ответила она. – Какой же толк от разговоров?
Он не мог оторваться от ее глаз, от выгнутых век, от радужки, такой черной, что она сливалась со зрачком. Ему снова показалось, что гравиторы отказали, и он сделал глубокий вдох, чтобы утвердиться на месте.
– Толк такой, что мы продлили бы его жизнь, вспоминая о нем. Ты бы добавила свои воспоминания к моим и наоборот.
Ее глаза как будто еще потемнели – это она опустила ресницы, отгородившись от звездного света с экранов. И, к растерянности Брендона, снова оделась в невидимую броню.
– Когда‑нибудь мы так и сделаем. Но не теперь: тебя ищут. – Она кивнула куда‑то в сторону. – Келли сообщают о большом переполохе.
– Это не переполох, а целый переворот. – Он потрогал разбитый рот, засмеялся и увидел отражение своего смеха в ее глазах. – Интересно, в следующем бою мне так же повезет?

* * *

Ярость Ванна переросла в непреклонную решимость. Он всех задержал в анклаве, даже ее светлость вдову Эренарха, которая так и сидела в халате, позаимствованном у Роже. Но даже в этом халате, с драгоценностями, утопленными в озере, и мокрыми волосами по плечам она сохранила свое достоинство.
Достоинство – да, а вот невиновность... Уклончивые взгляды и неуверенные интонации как раз и побудили Ванна задержать ее, и убежденность в ее виновности еще более укрепилась в нем, когда она не стала оспаривать его право на подобные действия и даже безропотно отдала ему босуэлл, оставшись без связи.
Музыканты скорее всего ни в чем не были повинны, но, поскольку нанимала их Ваннис, их тоже задержали, вместе с горничной и обслугой баржи. Жаим сидел отдельно, под стражей; они еще не разговаривали с тех пор, как Ванн вышел из себя на пристани.
Он допросил их всех, Ваннис первую, как требовал ее титул. Жаима он оставил напоследок, а пока что сравнивал показания остальных с донесениями, поступающими на его слуховые нервы со всей станции.
По крайней мере у заговорщиков Эренарха нет; это он установил сразу. Заговорщики, кроме аль‑Гессинав, по всей видимости, отправились в Колпак – Ванн послал за ними хвост с приказанием сообщить о цели их следования, как только она станет известна, – а зловещий телохранитель Шривашти рыщет по темным окрестностям озера. К Фелтону Ванн приставил Гамуна, но не слишком беспокоился: Фелтон Эренарха не найдет. Эренарх исчез без следа, и Ванн, сердито поглядывая на неестественно спокойного рифтера, терпеливо сидящего в мокрой одежде, не верил, что Брендон осуществил это без посторонней помощи.
И если помощь была, рифтер скоро узнает, какими неприятными могут быть обходительные, повинующиеся правилам чистюли, столь презираемые им.
– Что он сказал, когда обратился к тебе в последний раз? – без предисловий спросил Ванн.
Жаим поднял глаза и широко раскрыл их.
Ванн, настороженный полной тишиной вокруг, оглянулся и в шоке увидел Брендона лит‑Аркада, который появился на пороге дальней двери, как по волшебству.
Эренарх, окинув взглядом немую сцену перед собой, не спеша прошел в комнату.
– Жаим не виноват, – сказал он Ванну. – Ты должен знать по прошлым записям, что я и раньше обманывал агентов Семиона, когда нужно было провернуть какое‑нибудь дело без посторонних глаз и ушей.
Новым шоком, помимо язвительных слов, явилась кровь на рукаве Эренарха и багровый кровоподтек в углу его рта. Неужели снова покушение?
Если так, то победа осталась за ним.
Ванн снова рассвирепел, и это толкнуло его сделать первое неуставное замечание за всю его карьеру:
– Агентам Семиона крепко доставалось за их халатность.
Брендон улыбнулся, и эта жесткая улыбка неожиданно напомнила Ванну Семиона.
– Они сами выбрали свою службу, – сказал он, направляясь через комнату к Ваннис. – Поэтому справедливо, что за его каприз расплачивались они, а не я.
Ванн со смешанными эмоциями смотрел, как Брендон протягивает руки Ваннис.
– Простите меня, – сказал он, а потом наклонился и прошептал ей на ухо что‑то, чего Ванн не расслышал даже через свои усилители.
Что бы ни услышала Ваннис, на ее лице это не отразилось. Она встала, поклонилась и вышла в своем халате так, словно собиралась на бал. Горничная тихонько последовала за ней.
– Вам возместят ущерб, – сказал Эренарх музыкантам. – Уточните, пожалуйста, какие именно инструменты вам потребуются.
Все четверо встали и поклонились.
Эренарх повернулся к Ванну. Его глаза смотрели живо и твердо. Энергия шла от него, как электрический ток, и Ванн почувствовал, что контроль над ситуацией раз и навсегда перешел от него к Брендону лит‑Аркаду.
– Жаим, переоденься в сухое. Ванн, форма одежды парадная. Это относится и к вам, Роже, а также ко всем, кто сейчас дежурит и желает появиться на сцене.
– На сцене... Ваше Высочество? – переспросила Роже. Эренарх засмеялся.
– Оркестр ждет, и инструменты настроены. Пора выходить и нам – давно пора.

19

– Итак, рассмотрим концепцию силы, – сказал Анарис, – а также ее производное – командование.
– Хорошо, – кивнул Панарх. – Как, по‑твоему, связаны эти два понятия?
– Это две половинки ножниц. Без силы нельзя командовать, не командуя, нельзя применить силу.
– Значит, власть заключается в применении силы по команде? – Панарх говорил мягко, но Анарис уловил в его тоне легкий вызов.
– Да. Поэтому я и не понимаю ваших бесконечных правительственных ритуалов. Вы чересчур много времени тратите на символику.
Геласаар помолчал, как бы случайно задержав взгляд на дираж'у в руках Анариса. Анарис поборол искушение отложить шнурок и улыбнулся, поддавшись импульсу. Тогда Панарх сказал:
– Назови мне, Анарис, слово, противоположное по значению танцу.
– Бессмысленный вопрос, – нетерпеливо бросил Анарис. – У танца нет антонимов.
– Верно – а вот у команды есть.
Анарис медленно распрямил свой дираж 'у – смысл слов Панарха начал доходить до него.
– Искусство управления заключается в том, чтобы командовать как можно меньше, так как с командой всегда сопряжена возможность неповиновения. Но ритуалу нельзя не подчиниться – это не словесное действо и поэтому не допускает возражений.
– Но в конце‑то концов команда должна быть отдана, чтобы разрешить неопределенность.
– Да‑да. – В отрешенном взгляде Панарха промелькнула веселая искра. – Но когда ритуал завершается, мы очень часто обнаруживаем, что решение уже принято.

* * *

– ...и они требуют принять их, адмирал.
По‑прежнему глядя на экран с видом Колпака, Найберг сказал в коммуникатор:
– Хорошо. Я жду их.
– Есть, сэр. – Адъютант отключился, и адмирал развернулся на стуле лицом к начальнику службы безопасности.
– Теперь мы знаем, кто они, – сказал Фазо. – Харкацус, Цинциннат, Бойяр, Ториган, Шривашти. В общем, как мы и предполагали.
Найберг потер лоб кончиками пальцев.
– А где Эренарх, все еще неизвестно?
– Нет, сэр, – нахмурился Фазо. – Но есть сведения об отключении систем безопасности в Аркадском Анклаве – с помощью кода высшего уровня.
– Ну что ж, там будет видно. – Найберг выпрямился. – С этим я справлюсь один, коммандер.
– Сэр! – Профессионализм не позволил Фазо вложить в этот единственный слог больше, чем слабое эхо протеста.
Найберг улыбнулся. Усталость отзывалась позади глаз болью, которую еще усиливало выпитое за обедом у эль‑Гессинав вино, – хотя он почти не пил.
– Насилия вряд ли следует опасаться, Антон, но мне будет спокойнее от сознания, что вы находитесь у себя в безопасности и в крайнем случае сможете закрыть Арес.
Фазо после секундного колебания встал и отдал честь.
– Есть, сэр. Я дам вам знать, как только Его Высочество найдется. – Он четко повернулся и вышел.
Найберг со вздохом посмотрел на экран. Вокруг «Грозного» уже не было огней, но на «Малаборе» все еще сверкали вспышки. Рядом висели два продолговатых эсминца, тоже в процессе ремонта.
Коммуникатор снова зазвонил.
– К вам гностор Омилов. Говорит, это срочно.
Найберг повернулся обратно к столу. Неужели и Омилов в этом участвует?
– Пусть войдет.
Он встал навстречу Омилову. Гностор крепко, взволнованно стиснул ему руку и сказал без всяких преамбул:
– Мы нашли его.
Это на мгновение изменило ход мыслей Найберга.
– Пожиратель Солнц? – Он жестом пригласил Омилова сесть и сел сам, но взбудораженный гностор остался на ногах.
– Да. Мы провели эксперимент, о котором я говорил вам.
– С должарианкой и инопланетянами?
– Кроме них в нем участвовал подросток с келлийским геномом и сами келли. Они составили нечто вроде полиментального сообщества и дали нам вектор. Через несколько минут район поиска будет уточнен. – Омилов прошелся по кабинету. – Если взять их в поисковую экспедицию, Пожиратель Солнц будет найден через несколько дней.
Зазвонил коммуникатор.
– Они здесь, адмирал.
– Хорошо, пусть подождут. Я занят. Превосходная новость, гностор. Что‑нибудь еще?
Омилов остановился, и его восторженное состояние уступило место вежливости.
– Виноват, адмирал. Я вас задерживаю?
– Нет, Себастьян. Но хорошо бы задержали. Я стараюсь оттянуть неизбежное.
Омилов вежливо‑вопросительно склонил голову набок.
– Там ждет группа, которая, как я полагаю, желает заявить о себе, как о новом Малом Совете. И первым делом они, вероятно, объявят Панарха мертвым.
Адмирал перечислил их. Глаза Омилова потемнели, и он рассеянно потер левое запястье.
Снова его втягивают в политику после десяти лет мирной жизни. 
– Если хотите исчезнуть, тут есть другой выход. Вам не обязательно встречаться с ними.
– Да‑да, – произнес Омилов и спросил: – А где Брен... Эренарх?
– Неизвестно.
– Тогда мне, пожалуй, действительно не стоит оставаться.
– Спасибо за службу, Себастьян. Можно сказать, что вы сделали для этой войны больше, чем кто‑либо другой.
Перед глазами адмирала распустилась красная роза.
(Эренарх вернулся в анклав.)  Волнение Фазо чувствовалось даже через ограниченный диапазон нейросвязи. (Ванн сопровождает его в ваш кабинет.) 
(Спасибо, коммандер.) 
И Найберг сказал в коммуникатор:
– Лейтенант, передайте прибывшим мои извинения и впустите их, как только появится Эренарх, – используйте обе приемные. Найдите также капитана Нг и попросите ее явиться сюда как можно скорее.
Видя выжидательную позу Омилова, Найберг кивнул:
– Кажется, он наконец определился со своим курсом.
Решимость преобразила лицо Омилова:
– Тогда я хотел бы остаться – хотя бы для моральной поддержки. – Он прошел к стулу сбоку от стола Найберга, около стенного пульта, заняв, согласно этикету Дулу, место второстепенного лица. – Но могу ли я спросить, какое отношение к этому имеет капитан Нг?
– Эренарх желает спасти своего отца, а она – капитан единственного пригодного для этой миссии корабля.
– А что, еще есть время? – осевшим от внезапной надежды голосом спросил Омилов.
– Время есть. – Адмирал посмотрел на портрет Геласаара III. – Но вот будет ли приказ?

* * *

Дверь в кабинет открылась.
Ванн и Жаим, исполняющие теперь роли почетного эскорта, шаг в шаг следовали за Эренархом.
Ванн никогда еще не бывал в этом святилище. Из‑за плеча Брендона он увидел панораму космоса и силуэты двух фигурок на ее фоне.
Когда они вошли в кабинет, освещение слегка изменилось, и он узнал Найберга и Себастьяна Омилова.
Соображать, почему гностор здесь, было некогда: отворилась противоположная дверь, и в нее вошла группа пышно разодетых, прямо с бала, Дулу.
«Это их доспехи», – подумал Ванн. Но напряженная атмосфера не способствовала юмору.
Брендон занял место прямо под портретом своего отца. Он переоделся в голубой, не привлекающий внимания камзол, и всякий, кто смотрел на него, невольно смотрел и на портрет. Сходство было поразительным.
Харкацус, мельком взглянув на Эренарха, поклонился и прошел дальше в комнату, а остальные за ним. Высокий, красивый, на пятом или шестом десятке, эгиос был одет в алый с золотом костюм, и в черных с золотыми прядками волосах сверкали рубины. Его осанка, угол головы при поклоне, положение рук – все излучало эйфорическую уверенность в собственной важности.
Позади него на заранее, видимо, отрепетированном расстоянии шел Штулафи Й'Талоб, Архон Торигана, агрессивно выпятив грудь и локти; за ним виднелось тонкое черное лицо Хришнамритуса, Архона Бойяра; Архонея Цинцинната держалась сбоку от Торигана.
Но тот, кто привлек все внимание Ванна, заставив его пропустить начальные фразы, был Тау Шривашти; золотистые глаза Архона, заметив Брендона, задержались на его подбитом лице, и Шривашти напрягся, как от удара. Голоса Дулу журчали, проделывая тысячелетний ритуал официальных приветствий. Харкацус явно затягивал с этим – быть может, он сознавал, что старинные формы создают видимость стабильности.
Шривашти, сознавал он это или нет, использовал движение других, чтобы отойти в задние ряды, став за спиной у Торигана. Ванн заметил, что напряжение немного отпустило его.
Да он босуэллирует. Но кому? Фелтону, конечно. Знает, что тот цел. Уж не с Фелтоном ли дрался Брендон?
– ...я имею честь и привилегию, – звучно, искренне и убедительно говорил Харкацус, – предложить нас в качестве совета, дабы помочь вам, как наследнику престола, служить тому, что осталось от нашей Панархии Тысячи Солнц.
Не успел Брендон ответить, слово взяла пожилая Архонея Цинцинната; возраст даровал ей не меньшее уважение, чем ему – титул.
– Мы сознаем, что вы, как преданный сын Геласаара, укажете нам, что у нас уже существует правительство, возглавляемое Панархом.
– Но мы не можем связаться с ними, равно как и они с нами, – закончил Харкацус. Слова вылетали у него так четко и быстро, словно он творил некий обряд, заклиная зло. – Мы даже не можем быть уверены, что они еще живы. Между тем хаос угрожает не только тем немногим из нас, кому посчастливилось достигнуть убежища. Подумайте о планетах, оставшихся без защиты, о бесчисленных Высоких Жилищах, основанных вашими и нашими предками, об Инфонетических Узлах, о торговых связях – все это отдано на произвол варварских сил Эсабиана, а гражданам грозит уничтожение или рабство.
Он сделал паузу и поклонился Брендону, но все его внимание было сосредоточено на адмирале.
Он знает, что вся власть, которая еще осталась, находится в руках Найберга; Брендон для него – только фигура с короной на голове. Но почему же Брендон им не отвечает? 
Найберг перевел взгляд на Эренарха, и Харкацус поторопился закончить свою речь – только эта торопливость и выдавала испытываемую им, впрочем, небольшую, неуверенность.
– Ваша преданность Его Величеству вашему отцу вызывает всеобщее восхищение. – Харкацус широким жестом указал на портрет и на звезды, обретя прежнюю убедительность. – Мы пришли сюда с большого собрания Семей Служителей – такого еще не было со дня, когда мы отпраздновали ваше благополучное прибытие. Там мы слышали хор похвал; эти люди готовы посвятить свои сердца, умы и руки вам, последнему живому представителю Тысячелетнего Мира.
Его взгляд перешел с Найберга на Брендона, ни один из которых не шелохнулся. На заднем плане стоял Себастьян Омилов с измученным, почти страдающим лицом, и Ванн с удивлением увидел рядом с ним вошедшую незаметно капитана Нг.
– Собрание носило неофициальный характер, но вопрос единства и направления приобрел такое значение по мере того, как время идет и мрачные известия растут в геометрической прогрессии, что мы пришли к согласию. Мы должны что‑то делать, и время не ждет. Мы предлагаем себя вам, как специалисты различных областей знания, для совета... и руководства.
Харкацус снова поклонился, и Брендон снова промолчал.
Харкацус улыбнулся и заговорил опять – чуть громче – теперь он уже не предлагал, а наставлял:
– Если вы позволите мне коснуться личных аспектов, то нельзя отрицать, что вы молоды и никогда не думали, что вам придется занять место своего уважаемого брата Семиона лит‑Аркада, а значит, не получили подготовки, которой он занимался всю свою жизнь. Прошу прощения, что упоминаю об этом, но даже ваше обязательное образование было прервано вследствие инцидента, прискорбного, но извинительного юноше, воспитанному в правилах большого света...
Другими словами: «Ты невежда и не заслуживаешь доверия».  Ванн стоял с каменным лицом, но гнев закипал в нем. Почему он не возражает? 
– Именно на светском поприще вы не имеете себе равных, украшая собой аристократическое общество, которому столь необходимо держаться вместе в наше смутное время...
Все равно что сказать: ты просто хлыщ, и в этом заключается твоя жизненная функция. Именно это место тебе и отведут, если не будешь действовать. Защищайся же! 
Но Брендон молчал.
Улыбка Харкацуса стала слегка натянутой, и Ванн с мрачным удовлетворением заметил испарину на его высоком лбу. В благородно‑звучном голосе появились едкие ноты.
– Время поистине смутное, и оно требует от нас, как от наших предков тысячу лет назад, чтобы мы повели людей навстречу смерти во имя победы. Но никто не пойдет за теми, кто в лучшие времена, пусть с благими намерениями, но опрометчиво, переступил через принятые у нас законы и обычаи.
Вот и до Энкаинации дошло. Ясное дело: раз Брендон не отвечает, значит, и тут промолчит. А если начнет оправдываться, то потеряет даже свой статус номинального главы. Потому‑то он, наверное, и не отвечает. 
Гнев Ванна остыл, уступив место невеселой уверенности, похоже, Семион все‑таки был прав: командовать, не поступаясь при этом человечностью, нельзя. На языке власти «гуманный» значит «слабый».
– Учитывая все эти факты, Ваше Высочество, мы нижайше просим вас принять наше руководство.
И Харкацус, не прерывая последнего поклона, повернулся к Найбергу, теперь полностью сосредоточившись на адмирале, словно Эренарх уже подчинился воле большинства.
Но тут Брендон, в свою очередь, поклонился, и у Ванна перехватило дыхание. В Эренархе не было даже намека на поражение или признание своей вины. В его вежливом жесте все было выверено: от наклона до того, как он обвел всех присутствующих своим пристальным голубым взглядом.
Казалось, что воздух искрит от напряжения; настала полная тишина, и Брендон наконец заговорил.
Нг ощутила почтительный трепет.
В Брендона словно перешла часть силы из отцовского портрета на стене, и все взоры сосредоточились на нем. Она поймала себя на том, что сдерживает дыхание.
– Благодарю вас, эгиос, и тех, от чьего имени вы говорили, за вашу заботу – она приличествует Служителям, которые сквозь все превратности войны пробились к Аресу, последнему оплоту власти моего отца.
Первый залп, прямо в носовую часть: вы, мол, живы и невредимы, в то время как другие страдают. 
Ториган нахмурился, и лицо Харкацуса напряглось.
– Время действительно критическое, и оно требует величайших усилий от всех нас. Оно также требует тщательного осмысления ролей, которые мы способны сыграть в нашем стремлении сохранить то, что мои и ваши предки создали и приумножили в течение Тысячелетнего Мира.
Нг, наблюдая за эгиосом, видела, что нежелание Брендона ответить прямо на его завуалированные обвинения беспокоит Харкацуса: его поза выдавала неуверенность. Брендон поклонился ему.
– Как вы справедливо изволили заметить, мы должны выдвинуть из своей среды храбрейших вождей, доказавших свою способность вселять веру в своих людей и вести их через великие трудности к победе.
Нг подавила улыбку: она уже поняла, куда он клонит, – и пришедшие с Харкацусом Дулу, судя по легкой перемене поз, тоже поняли.
Он родился в Мандале и всю жизнь провел среди символов, на которые вы ссылаетесь. И никогда не забывал о том, что эти символы – тоже люди. 
– И эти вожди еще в пределах досягаемости. – Брендон повернулся к Найбергу. – Ведь это правда, адмирал, что еще не поздно снарядить спасательную экспедицию на Геенну? – Он указал на огромный стенной экран. – И что «Грозный» находится в полной готовности?
– Да, Ваше Высочество, – с безупречной корректностью ответил Найберг.
– Тогда я предлагаю не пожалеть усилий и ввернуть то лучшее, что у нас есть – это наш долг перед триллионами граждан Тысячи Солнц.
Настало молчание. Дулу беспокойно переглядывались. Нг показалось, что Харкацус смотрит на Шривашти. Затем вперед выдвинулся массивный Й'Талоб.
– Но ведь правда и то, адмирал, что в случае ухода «Грозного» для патрулирования останется только «Мбва Кали»? – Й'Талоб, не дожидаясь ответа, повысил голос: – Можете ли вы гарантировать безопасность Ареса в такой ситуации?
– Нет, не могу, – неохотно, но твердо ответил адмирал.
Й'Талоб повернулся к Брендону с легкой торжествующей усмешкой на мясистом лице, а Харкацус грациозно развел руками и склонил голову, сожалея по поводу грубости своего коллеги и в то же время признавая весомость его доводов.
– Вот видите, Ваше Высочество, адмирал не может принять на себя такую ответственность.
– Я это и не предлагаю. – Сходство между Брендоном и его отцом становилось все сильнее – только глаза были другие, лучистые. – Как представитель моего отца и наследник Изумрудного Трона, я принимаю всю ответственность на себя, считая такой выход наилучшим не только для Ареса, но и для всей Тысячи Солнц. Адмирал, подготовьте «Грозный» для экспедиции на Геенну.
Рубеж перейден. Если адмирал не подчинится этому его первому приказу, Эренарху конец – его роль будет ограничена чисто номинальными функциями. Напряжение в комнате сделалось осязаемым – Нг казалось, что они попали прямо в центр солнца.
– Ничего подобного, адмирал, – заявил Харкацус. Он повернулся к Эренарху, и маска вежливости сползла с него, обнажив неприкрытое торжество: – К лицу ли вам, оставившему на смерть тех, кто собрался почтить вас в Зале Слоновой Кости, посылать на смерть еще и космонавтов нашего Флота?
Нг в шоке невольно посмотрела на Найберга. Он это предвидел! Ей казалось, что экспедиция возможна, но адмирал, закаленный в интригах, понимал, что именно эта точка решит, куда склонятся весы.
Мысли в голове Нг сменялись с молниеносной быстротой. Не справедливо ли, что ею, не колеблясь пожертвовавшей жизнью своего любовника и бесчисленным множеством других ради высшей цели при Артелионе, теперь распоряжаются таким же образом?
Теперь все зависело от нее. Она всегда думала, что ее карьеру оборвет удар гиперснаряда или рев раптора; лучше уж это, чем гражданская смерть, которая ждет ее в случае провала Эренарха. Но она принесла присягу и не могла поступить иначе.
Капитан Марго О'Рейли Нг шагнула вперед, почувствовав, что все взгляды теперь устремлены на нее.
– Ему не нужно никого посылать, – сказала она, гордясь тем, как твердо звучит ее голос. – Весь экипаж «Грозного» без единого исключения готов лететь добровольно. Мы можем стартовать в пределах сорока часов.

* * *

Выступая против Эренарха, Кестиан Харкацус знал, что победа на его стороне. За бесстрастным, лицом Эренарха, конечно же, пряталось отчаяние. Гностор смотрел на стенной пульт, не желая, видимо, наблюдать унижение последнего из Аркадов, своего бывшего ученика. Адмирал старался не встречаться глазами с Кестианом; он подчинился ему, а не Эренарху, он не пошлет крейсер на погибель, оставив гражданское население Ареса под угрозой нападения Эсабианова флота. Даже десантник, сопровождающий Эренарха, понимал, судя по наклону его плеч, что адмирал должен будет подчиниться новому совету.
Триумф Кестиана сменился яростью, когда капитан крейсера вышла со своим заявлением. Он только что достиг вершины власти, отдав свой первый приказ как фактический правитель триллиона человек, а эта выскочка Поллои бросает ему вызов!
– ...В пределах сорока часов. – Она говорила без намека на уважение, подобающего Поллои перед лицом Дулу высшего ранга; ее патронам, кем бы они ни были, должно быть стыдно.
И им будет стыдно. Он раздавит ее, как раздавил Эренарха, чья слабость доказала его неспособность возглавить Панархию в борьбе против узурпатора.
Но пока что достаточно будет просто отослать ее. Он сосредоточил на ней всю силу своего взгляда, чувствуя поддержку своих сторонников. Сочтя, что молчание слишком затянулось и пора отдать следующий приказ, он сказал:
– Капитан, ваше поведение граничит с неповиновением. Вы можете идти.
Но она встретила его взгляд, не дрогнув, и он внезапно вспомнил, что эта женщина противостояла гиперснарядам Эсабиана при Артелионе и отдала десять тысяч жизней во исполнение того, что считала своим долгом.
Кестиан отчасти даже пожалел, что ее придется уничтожить.
– Нет, эгиос, я не уйду, – сказала она, – пока вышестоящий офицер мне не прикажет. Эренарх прав. Если есть хоть малейший шанс спасти Панарха, мы должны попытаться – этого требует наша присяга.
Она еще смеет напоминать мне о присяге! 
Кестиан почувствовал, как его зубы обнажаются в приступе гнева, сжигающего сожаление и укрепляющего решимость. Сейчас он с этим покончит.
– Панарх погиб, а с ним и ваша карьера, капитан. Соларх, – обратился он к десантнику рядом с Эренархом, – приказываю вам арестовать капитана Нг за неповиновение конституционному правительственному органу.
Десантник взглянул на Эренарха, а тот смотрел на Найберга глазами, потемневшими от наплыва эмоций, которые на миг внушили страх Кестиану.
Забудь о нем. Он больше ничего не может сделать. 
Кестиан увидел безнадежность в глазах Соларха, увидел, как его рука легла на кобуру и вынула из нее оружие, как его нога напряглась, готовясь сделать шаг вперед...
Но тут всех удивил старый большеухий гностор, стоявший, позабытый всеми, в заднем углу у пульта.
– Нет, – хрипло сказал Омилов. – И чуть погромче: – Я запрещаю.
Кестиан Харкацус изумленно обернулся. В своем ли уме этот человек? Омилов в полной тишине работал с клавиатурой. Кестиан собрался с мыслями.
– Вы запрещаете? Профессор, вы ничего не можете сделать! – В гневе Кестиан отбросил всякие церемонии: понизив ученое звание гностора на одну степень, он предостерегал Омилова от вмешательства в политическую борьбу.
Но тот улыбнулся, как‑то внезапно помолодев.
– «Ничего не делать способен кто угодно», – процитировал он и нажал на клавишу приема.
По его лицу пробежала вспышка сканирования сетчатки, и бесстрастный голос компьютера объявил:
– Личность удостоверяю: Себастьян Омилов, прерогат первой степени милостью Его Величества Геласаара III.
У Кестиана дыхание застряло в горле, и тут зазвучали Фанфары Феникса, наэлектризовав всех присутствующих и повернув их лицом к пульту, словно марионеток.
Перед ними возник Геласаар – сила его личности шла от изображения на экране, как цунами, которое, порожденное в океане сдвигами планетарной коры, сметает на своем пути все, что создано человеком.
– Слушайте меня все, кто видит и слышит: повинуйтесь этому слуге моему так, как повиновались бы мне, или будете объявлены изменниками. – Он обвел глазами всех присутствующих и исчез с экрана.
– Командные функции инициированы, – объявил компьютер. – Локальное подчинение завершено, все узлы станции под контролем. Жду ввода.
От наступившей вслед за этим тишины в ушах у Харкацуса зазвенело. Прерогативный Вирус, запущенный в ДатаНет более восьмиста лет назад, в очередной раз выполнил свою функцию: власть над Аресом перешла к Себастьяну Омилову. Никакие средства защиты не действуют против прерогата: если он захочет, он может впустить на станцию вакуум или взорвать ее реакторы, и никто его не остановит.
Омилов шагнул вперед.
– Его Величество предоставил мне право судить и миловать, и сейчас я это осуществляю. Под страхом позора, забвения и смерти приказываю вам направить все усилия на спасение Его Величества.
Последняя слабая надежда зародилась в Кестиане: Омилов не приказывал им подчиниться Эренарху – он только подтвердил его приказ. Может быть, еще есть шанс... 
Но за Кестианом наблюдали. Не успел он раскрыть рот, как Тау передал ему по босуэллу: (Не валяйте дурака. Он не может посадить Брендона Аркада на трон, но может помочь ему этот трон удержать.) 
Командный тон этих слов заставил Харкацуса вскипеть. (Главой этого совета назначили меня, а не вас!)  Ярость сделала его неосмотрительным, и он сказал быстро, не раздумывая:
– Ваша власть, Прерогат, действительна лишь при жизни Панарха. Но Панарх вне нашей досягаемости, и у нас нет связи с ним. Фактически он мертв. – Он повысил голос почти до крика. – Вы говорите от имени старого правительства, а я от имени нового. Корабль останется здесь, чтобы защищать нас! 
Слова отразились эхом от дипластовых стен, и стало тихо. Но это была уже не та тишина: весы власти больше не колебались – они раз и навсегда склонились в одну сторону. Кестиан с изумлением и тошнотворным отчаянием увидел, как десантник прячет свой бластер в кобуру и поворачивается к Эренарху в ожидании приказа.
– Капитан Нг, – мягко сказал Эренарх, – приготовьтесь стартовать как можно скорее. – Капитан, отдав честь, вышла, и он сказал, сделав жест, охватывающий всех присутствующих: – Генц, обсудим наши планы.
Надежда умерла в Кестиане: этот молодой человек захватил власть, по праву принадлежащую ему, Харкацусу.
Кестиан стоял, словно приросший к полу, зная, что выставил себя дураком, послужив ширмой для остальных, а Тау Шривашти вышел вперед и грациозно опустился на колено, признавая победу Брендона лит‑Аркада. Остальные один за другим последовали его примеру, но Кестиан понимал, что это не для него. Его роль на театре панархистской политики окончена. Жизнь, имущество, семья – все это останется при нем, но он уже никогда не воспользуется этим так, как хотелось бы.
Он повернулся и вышел, и никто не задержал его.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

20

ГЕЕННА

– Красного эгиоса на теменарха слоновой кости, – сказал Лазоро.
Лондри Железная Королева шлепнула карлика по руке, которую он тянул к старинным дипластовым картам.
– Не трогай, образина. У тебя пальцы сальные.
Ее канцлер, хихикнув, отгрыз еще кусок жареного мяса от кости, которую держал в изуродованной руке, и стал шумно жевать. У Лондри подступила тошнота к горлу: в начале своей пятой беременности она потеряла аппетит ко всему, а жареное мясо ей было особенно противно.
Светильники над головой потрескивали, когда сквозняк колебал их фитили; толстые ставни на глубоких узких окнах была открыты и впускали предрассветный бриз, насыщенный запахом ночных кровоцветов, обвивавших башню Аннрая Безумного. Лондри снова затошнило от их густого, почти трупного аромата.
Лазоро посмотрел на нее пристально.
– Сколько на этот раз?
– Две луны.
Карлик замолчал, и только карты шлепали о низкий стол между ними. Все ее предыдущие беременности заканчивались выкидышем на третьем месяце.
Лазоро ткнул в карты свободной рукой:
– Теперь открой аномалию фениксов и подвинь ее к веретену, которое освободится...
– Без тебя вижу, олух. Между прочим, эта игра называется «солитер».
Лазоро встал, почти не сделавшись от этого выше, и отвесил низкий поклон, стукаясь лбом о стол и причитая:
– Прости, о владычица.
Когда он выпрямился, одна из карт прилипла к его большому лбу; звезды на ее рубашке под его блестящими серыми глазами выглядели как знаки касты. Лазоро оторвал карту и уставился на нее, а Лондри прыснула со смеху.
– Девятка фениксов. – Лазоро обернул карту лицом к Лондри, показав девять геральдических птиц, объятых пламенем. – Счастливый случай и раздор.
– Счастливый случай и раздор, – повторил громовой голос, от которого оба вздрогнули. – Что еще скажешь новенького, о провидец?
Внушительная фигура Ани Стальная Рука заполнила дверной проем, отбросив портьеру мощной, испещренной шрамами дланью. Кузнечиха прошла в комнату и плюхнулась на стул, заскрипевший под ее тяжестью.
– Моя страсть к тебе, прекрасный цветок кузницы, – заухмылялся Лазоро, – обновляется каждый раз при виде твоего гибкого стана.
– Ба! – Аня схватила кружку, налила в нее густого свежего пива и откинулась назад.
Лондри, отняв карту у карлика, бросила ее на стол, и Лазоро сел, приобретя внезапно серьезный вид.
– Тебе в самом деле пора решить что‑то насчет той изолятки с пастбищ Щури. Ацтлан и Комори долго ждать не станут, а если они сцепятся, в дело ввяжутся тазурои: за последние семнадцать лет они вошли в большую силу.
Лондри ощутила внезапную беспричинную ярость и подавила ее заодно с волной желчи, которую снова вызвал в ней запах мяса. Эту женщину, ссыльную из Панархии, высадили на спорной границе между Ацтланом и Комори. Когда обнаружилось, что стерилизована она временно, оба дома чуть в войну не вступили. Мать Лондри предложила компромисс: первый ребенок достанется Комори, второй Ацтланам, третий дому Феррика.
– Надо же было этой проклятой Телосом суке родить двойню, – сказала Аня, не поднимая глаз. Лондри с гримасой потерла живот, уловив краем глаза встревоженный взгляд Лазоро. Уроженцы Геенны редко бывают сами способны к деторождению, и детская смертность здесь очень высока – Лондри одна выжила из пятнадцати братьев и сестер, ни один из которых не дотянул до трех лет. Двойня – это что‑то неслыханное. Теперь Комори требуют себе обоих детей, Ацтланы же – того, кто родился вторым.
Железная Королева вздохнула и подошла к высокому окну. Звезды бледнели, и. лучи ядовитого света уже прорезали небо над далекими горами Суримаси, возвещая начало нового дня под палящим огнем Шайтана, солнца Геенны.
Позади послышались неровные, шаркающие шаги. Лондри знала, что это Степан, гностор, сосланный на Геенну при ее матери; шесть лет назад червь‑сапер отъел ему половину ступни.
Не оборачиваясь, Лондри посмотрела вниз, на путаницу каменных и деревянных построек дома Феррика, за опоясывающую их стену. Разгорающийся дневной свет очертил колоссальное, идеально круглое отверстие Кратера на равнине, протянувшейся до самых гор. Кратер, основа основ ее королевства и центр человеческой жизни на Геенне, был делом рук ненавистных панархистов, их тюремщиков, забросивших на планету металлический астероид около двухсот тридцати лет назад. Металл, осевший в центре воронки, – драгоценное железо, столь редкое на Геенне, – возвысил дом Феррика над всеми остальными, а испарившаяся часть астероида, богатая элементами, необходимыми для человеческого организма, образовала Кляксу.
По словам Степана, это был чрезвычайно хитрый замысел. «Они могли бы опылить планету, чтобы доставить нужные микроэлементы, – объяснил он. – Но они дали нам еще и металл – ровно столько, сколько надо, чтобы мы не начали строить цивилизацию без него, чтобы постоянно за него дрались и не доставляли им хлопот».
Лондри обернулась к остальным:
– Ну почему она не мужчина? Их куда легче делить.
– Возможно, они так же спорили бы из‑за жеребца, способного зачать двойню, – печалиться не о чем. – Изысканный дулуский выговор Степана резал Лондри ухо.
– Тебе легко говорить. Оба они – надежные союзники нашего дома, и оба по‑своему правы.
– Правы? – хрюкнул Лазоро, взмахнув ногой джаспара, которую обгладывал. – Правы? С каких это пор правота что‑то значит?
Занавес у двери снова отодвинулся, открыв семифутовую тушу военачальника Лондри, Гат‑Бору. Двигаясь с неожиданной легкостью, он занял свое место за столом.
– Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать, – ответила Лондри.
Карлик состоял канцлером при ее матери до ее безвременной кончины около двух лет назад, и без него Лондри вряд ли усидела бы на Рудном Престоле, Лазоро было около двадцати лет, как и Степану.
Но сам Степан говорил, что ему шестьдесят, и называл этот возраст цветущим.
Впрочем, что ни говори, двадцать лет – равные стандартным шестидесяти годам по отсчету Тысячи Солнц – на Геенне уже старость. Лишенный в детстве питательных веществ, доставляемых с орбиты ненавистными панархистами, он пал жертвой одного из авитаминозов, столь распространенных на этой планете, но на его умственные способности это не повлияло.
Лазоро ласково улыбнулся Лондри и снова посерьезнел.
– Конечно, понимаю. Ты – вылитая мать. Но с годами она усвоила, как усвоишь и ты, если Телос продлит тебе жизнь, что право и сила между собой не дружат.
– Ну, пока я здесь, – гулко пробасил Гат‑Бору, – можешь об этом не беспокоиться. – Он налил себе пива. – Вопрос вот в чем: с кем из них мы предпочтем сразиться? Тот, кому твое решение придется не по вкусу, сразу заключит союз с тазуроями. Но твоя армия готова к войне, что бы ты ни решила.
– Нельзя надеяться на то, что твое решение удовлетворит всех, – сказал Степан, раскинув на столе свои длинные бледные пальцы. – Лучшее, что ты можешь сделать, – это как‑то смягчить неудовольствие.
– С тем же успехом можно сказать, «вода мокрая» или «железо – большая редкость», – раздраженно проворчал Лазоро. – К чему переливать из пустого в порожнее?
Канцлер откинулся назад на своем высоком стуле и раскачивался на нем, упершись короткими ножками в край стола. Он всегда так делал, когда бывал раздражен; Лондри с детских лет ждала, что он перевернется, но этого ни разу не случилось.
Она не стала вмешиваться в их перебранку. Зевок разодрал ей рот, и боль позади глаз усилилась: рассвет для жителей Геенны был временем отхода ко сну, а она последние дни спала мало. Тошнота, никогда не проходившая окончательно, грозила вот‑вот одолеть ее.
Собака под столом заскулила во сне, скребя лапами по камышу.
– Тихо, тихо, кусака, успокойся. – Лондри улыбнулась нежности, неожиданно прорезавшейся в хриплом альте Ани Стальная Рука. Кузнечиха, нагнувшись, погладила собаку по голове – та перестала скулить и застучала хвостом по полу.
Великанша выпрямилась и сердито глянула на обоих мужчин – ее светлые глаза казались еще пронзительнее по контрасту с лоснящейся черной кожей. Стукнув кулаком по столу, она поднялась на ноги, от чего подсвечники заколебались и кружки задребезжали.
– Вы двое способны спорить до Последнего Звездопада!
Лазоро качнулся обратно к столу и в насмешливом ужасе закрыл голову руками, а Степан только посмотрел на Аню с полнейшей невозмутимостью на круглом пухлом лице.
– Третий ребенок принадлежит Дому Феррика, – продолжала Аня. – Мы получим его быстрее, если решим в пользу Ацтланов и поделим близнецов, но тогда с тазуроями объединятся Комори, и вражеское войско будет больше, чем в случае обратного решения. – Она посмотрела на Лондри. – Подумай, Ваше Величество: стоит ли идти на риск ради того, чтобы побыстрее завладеть плодоносной женщиной?
– Наши шпионы доносят, что у нее слабое здоровье, – вставил Лазоро. – Ждать опасно.
Двойня.  Тошнота подкатила к горлу, и это решило вопрос, но не успела Лондри высказаться, из коридора донесся новый звук.
Топ‑шшш. Топ‑шшш. По мере приближения к этим ритмическим шумам добавилось хриплое ворчание.
Дверная портьера у пола выпятилась, и показалось голое существо, среднего рода, белое, как альбинос, – оно скакало на четвереньках к столу, словно здоровенная лягушка. Это был человек, но никто не сумел бы определить его пол, если бы таковой даже имелся. Тупая физиономия казалась еще менее выразительной, чем у мертвеца.
Оно остановилось за столом Лондри, и она повернулась к нему – ей не хотелось на него смотреть, но если бы она этого не сделала, оно могло бы коснуться ее.
– Оракул... оракул... оракул, – пропищало существо тонким голосом, пуская слюну с толстых багровых губ. Его розовые глаза гноились. – Щури... Щури... Щури.
Лондри отпрянула, а оно подступило еще ближе, лепеча свою бессмыслицу. Аня подошла, успокаивающе положив королеве на затылок тяжелую мозолистую руку, и отпихнула урода ногой.
– Убирайся, ты, недоделок! – с отвращением отчеканила она, употребив самое сильное на Геенне ругательное слово. – Скажи своему хозяину, что мы придем, и пусть не посылает тебя больше.
Существо повернулось и зашлепало к двери, завывая на ходу:
– Больно... больно... больно.
Лондри заметила, что Степан, единственный изолят среди них, охвачен ужасом – остальным, рожденным и выросшим на Геенне, стало всего лишь не по себе.
В Тысяче Солнц таких красавцев нет. Там они ни к чему. 
– Ты в порядке? – спросила Аня. – Это можно и отложить.
Лондри потрясла головой.
– Ничего. – Ее голос дрожал. Мать никогда не говорила ей об этом, и ее внезапная смерть помешала Лондри узнать, каким образом ссыльный фанист, живущий глубоко в подвалах замка, поддерживает связь с домом Феррика. Лондри знала только, что мать всегда шла к нему, когда бы он ни позвал.
Она поднялась с места.
– Это еще раз доказывает, насколько важны для нас пастбища Щури. Давайте покончим с этим.

* * *
«САМЕДИ»

– Ой‑ой‑ой! Прогони‑ка еще раз! – Хохот остальных, собравшихся на мостике «Самеди», почти заглушил стонущий от смеха голос Кедра Файва.
– Не могу больше. – Сандайвер не успевала утирать слезы с раскосых зеленых глаз. – Надо передать это по гиперсвязи – Братству точно понравится. – Она повалилась на пульт, задыхаясь от смеха и тряся своей серебристой гривой.
– Погоди передавать. У меня идея. – Моб, обнажив в ухмылке подпиленные красные зубы, застучала по клавишам своего пульта.
Хестик ударом кулака перемотал запись. Тат Омбрик обратила взгляд на большой видеоэкран – ей было смешно, но она почему‑то чувствовала себя виноватой.
Перед рифтерами снова предстали Панарх и его советники, старые, в серой тюремной одежде, которую Эммет Быстрорук, капитан «Самеди», не позволял им стирать. Они сидели за своим голым столом и ели. Тат подалась вперед, пытаясь разобрать, о чем они говорят. Они так быстро произносили слова своими певучими голосами, что трудно было уловить смысл.
В этот момент гравиторы без предупреждения отключились, и заключенные взмыли со своих скамеек, цепляясь за что попало. Пища из полных ложек и жидкость из стаканов собралась в шарики, тут же испачкавшие нескольких человек.
Старики сталкивались друг с другом, беспомощно суча руками и ногами. Тут Сандайвер снова врубила гравиторы, и все хлопнулись вниз, а еда, которая еще не успела размазаться по стенам и переборкам, полетела на них.
– Гляньте на этого, лысого, – стонал Хестик. – Плюхнулся прямо на косую старуху. «Хочешь меня?» – пропищал он дрожащим старческим голосом.
Мостик снова зареготал, кроме Моб, занятой своим делом, и Тат, которая только улыбалась.
Она отвернулась, увидев старушку на полу, которая прижимала к груди сломанную руку, и попыталась подавить нехорошее чувство, твердя себе, что этим чистюлям все равно скоро конец. Моррийона Моб и Хестик решили больше не задевать: когда‑нибудь его должарский хозяин может узнать, что они делают, и никому не известно, как он тогда отреагирует. Это, конечно, корабль Быстрорука... но вряд ли даже Быстрорук вправе отдавать приказы Анарису ахриш‑Эсабиану, сыну и наследнику Джеррода Эсабиана.
Тат посмотрела на свои маленькие, короткопалые руки, лежащие на пульте. Моб и Хестик любят пошутить, пока Быстрорук спит, – чем злее шутка, тем лучше; и если бы они не убедились, что с чистюлями можно вытворять все что угодно, они переключились бы на других, вроде Тат, слишком слабых, чтобы защитить себя или найти себе заступника. Тат, самая маленькая из всего экипажа, заново ощутила двойственность своего положения на мостике: здесь ее кузены ей ничем не помогут.
– Давайте поглядим, что будет дальше, – сказала Моб, оскалив свои драконовские зубы, и экран показал то, что имиджеры снимали в текущий момент.
Чистюли поднялись и кое‑как привели себя в порядок с помощью того скудного белья, которое им выдавал Быстрорук. Большой старикан склонился над маленькой женщиной, пытаясь забинтовать ей руку полосками, оторванными от простыни.
Внезапно все они уставились в одну точку, тревожно замерев. Одни скривились в отвращении, другие остались невозмутимыми. Моб, протянув руку к пульту Сандайвер, снова отключила гравиторы, и в комнату хлынуло омерзительное бурое вещество.
Кедр Файв так и взвыл, молотя по спинке кресла.
– Ты заткнула им нужник!
Стены затряслись от нового взрыва хохота. «Может, проклятые должарианцы тоже смотрят на это и смеются», – подумала Тат. Никто не знал точно, как они запрограммировали имиджеры; все полагали, что Моррийон за ними шпионит, но не знали, до какой степени. Поднявшись на борт, он чуть ли не первым делом зарезервировал огромный блок корабельных компьютеров для личного пользования, и никто пока не сумел взломать его код. Тат постоянно работала над этим по приказу Быстрорука, который хотел знать, какие из функций корабля контролируются должарианцами.
«Ты бори, – заявил ей Быстрорук, – и здорово сечешь в системотехнике. Давай‑ка расколи этого поганого зин‑червяка».
Тат только кивнула в ответ, не сказав, что Моррийон принадлежит к Последнему Поколению. Тот, кто пережил селекцию, чистки и жестокую муштру, которую проходят, чтобы служить потом должарским господам, сечет в системотехнике на порядок лучше, чем она.
Снова взглянув на экран, она отвела глаза. Желчь подступила к ее горлу: легко представить, как воняет сейчас в той комнате.
Позади нее Хестик корчился в судорогах, Сандайвер вытирала глаза, а Кедр Файв и Моб упивались каждой отвратительной деталью. Они до того увлеклись, что не слышали шипения двери и тяжелой поступи вошедших.
Тат съежилась с бьющимся сердцем. Ее отец бежал с Бори, когда она была еще маленькая, как раз перед тем, как панархисты одержали победу над Эсабианом, но она до сих пор испытывала ужас при виде должарианца; а сейчас на мостик вошли двое громадных, одетых в черное тарканцев из личной охраны Анариса.
Настала тишина. На Кедра Файва напала икота, а тарканцы двинулись к Моб.
Она вскочила, оскалив зубы и выхватив нож, но тарканец отбил ее руку в сторону и сгреб Моб за грудки. При всей ее величине он легко оторвал ее от пола, а второй в это время схватил за руку Сандайвер.
– Да иду, иду, – сказала она, поднимаясь. – Какие проблемы?
Тарканцы молчали. Тат не была даже уверена, понимают ли они уни. Так, молча, они и вышли, клацая сапогами по палубе, – один тащил задыхающуюся, сыплющую руганью Моб, другой тянул за собой Сандайвер несколько быстрее, чем ей было желательно.
Дверь за ними закрылась, и на видеоэкране стало видно, что гравиторы включились снова, и Тат заметила, что на пульте Сандайвер зажегся соответствующий зеленый огонек. «Интересно, – подумала она. – Значит, я была права: они имеют доступ к корабельным функциям». Она продолжала думать над этим, глядя, как несколько должарианцев в сером выводят заключенных из загаженной комнаты.
Миг спустя на экране появились тарканцы. Моб поникла, не подавая признаков жизни, и кровь струилась у нее изо рта. Волосы Сандайвер стояли дыбом вокруг лица, которое даже злость не лишала красоты. Она даже умудрилась принять вызывающую позу. Тут в отсек без предупреждения вошел сам Анарис, еще выше ростом, чем тарканцы, с лицом, точно у скульптуры какого‑нибудь древнего короля‑воителя. Тат съежилась еще больше, хотя видела его только на экране.
– Заключенные должны прибыть на Геенну живыми и невредимыми, – сказал он на своем неправдоподобно чистом уни. Он говорил в точности как чистюли. С легкой улыбкой он кивнул на тряпки и щетки, сваленные на пол солдатом в серой форме. – Когда помещение снова станет обитаемым, мы продолжим обсуждение этого вопроса.
Тарканцы отпустили женщин и вышли, закрыв за собой дверь. Сандайвер скрючилась в приступе рвоты. Моб привалилась к столу, не обращая внимания на зеленовато‑коричневую жижу, в которой сидела.
Хестик хотел выключить экран – и не смог.
Оставшиеся на мостке переглянулись и в полном молчании стали смотреть, как обе женщины принялись за уборку – другие склонились над своими пультами, чтобы этого не видеть.

* * *

Моррийон убрал звук на мониторе, подключенном к мостику, – пусть теперь ждет своей очереди. На своем личном экране он с удовольствием наблюдал, как драко и ее подружка соскребают дерьмо со стен, и подумывал, не запустить ли вирус в систему тианьги – пусть время от времени подает им в каюты гнилостный запашок, чтобы помнили.
Он с сожалением отказался от этой идеи и занес весь процесс уборки в свой личный файл. Мысль, конечно, заманчивая, но потом они заставят каких‑нибудь бедолаг поменяться с ними каютами; он охотно бы выкинул в космос всю рифтерскую сволочь с этого корабля, но некоторые из них куда хуже других.
Он никогда бы не достиг таких высот, если бы работал грубо. Довольно будет и того, что они найдут в системе этот закодированный файл – они будут знать, что в нем содержится, как и то, что Моррийон в любое время может показать это по гиперсвязи. Это подрежет драконихе крылья: быть опозоренным публично для драко хуже смерти.
Что до этой паршивки с серебряными волосами... Он забарабанил ногтями по краю пульта, с обновленной яростью вспоминая, что вытворяли с ним эти рифтерши. Он знал, что это она побрызгала клерметом стену в ногах его койки, а потом подключила это место к энергосети. Он пошевелил ногами в башмаках: ожоги все еще болели. И она с тем прыщавым гадом, навигатором Хестиком, запустила пласфага в его тианьги, отчего его простыни превратились в мерзкую розовую слизь.
Но между рифтерами нет единства. Моррийон, улыбаясь, зашагал по каюте. Разумеется, он никогда не скажет Анарису об этой тихой войне: на что это похоже, если правая рука Анариса не может защититься от шайки рифтеров? Он просто настроит их друг против друга...
Коммуникатор на его поясе завибрировал: личный сигнал Анариса. Моррийон активировал новые замки, которые поставил в своей каюте. Следующего, кто сюда сунется, ждет крайне неприятный сюрприз, после которого при большом невезении можно даже выжить.
Он поспешно зашагал по узкому коридору, думая, не пришла ли Анарису новая шифровка по гиперсвязи – а может быть, тот решил снова побеседовать с Панархом.
Моррийон прикусил губу – эти интимные беседы удивляли его и беспокоили. Ему очень хотелось поговорить об этом с Анарисом, но Анарис пока не изъявлял никакого желания обсуждать эту тему. Более того, он желал сохранить эти встречи в секрете, поэтому старика к нему каждый раз приводил не кто‑нибудь из тарканцев, а Моррийон – и он же ждал снаружи до окончания разговора.
Моррийон ускорил шаг и снова стал обдумывать способы напакостить экипажу Быстрорука, да еще и повеселиться при этом.

* * *

Калеб Банкту хлебнул кафа из кружки, наслаждаясь тем, как напиток обжег ему язык, горло и желудок. Геласаар наискосок от него пил мелкими глотками из своей кружки. Крошечная Матильда Хоу рядом с Панархом держала кружку в здоровой руке – сломанная была помещена в лубок.
Калеб уже ничему не удивлялся. Издевательства рифтеров можно было предвидеть. Зато приход тарканцев явился полной и весьма зловещей неожиданностью, но условия содержания узников после этого резко улучшились.
Никто не произнес ни слова, но Калеб и так всех понимал.
Поза Панарха приглашала к дискуссии, и все остальные подвинулись чуть ближе к нему, чтобы лучше видеть и слышать. Падраик Карр доковылял до скамьи и сел по другую сторону от Матильды, После визита к медику ходить ему стало чуть полегче; до того боль сквозила в каждом его движении, хотя длинное, как из камня рубленое лицо ничего при этом не выражало. Адмирал никому не рассказывал, что сделали с ним тарканцы в ту первую страшную неделю после их пленения, но Калеб догадывался, что они отомстили ему по‑своему за поражение при Ахеронте двадцать лет назад.
Разлучаемые внезапно и без предупреждения, помещаемые в одиночки на неопределенно долгий срок, всегда находящиеся под неусыпным надзором, они научились читать мысли друг друга по легким движениям и самым невинным замечаниям. Бывали и редкие, но бесценные секунды, когда удавалось перемолвиться шепотом – обычно во время какого‑нибудь перехода. В эти мгновения они большей частью осведомлялись о здоровье, а порой, когда особенно везло, кто‑нибудь делился с другими знаками и символами, которые сам изобрел.
Сначала эти знаки служили в основном для того, чтобы приободрить друг друга в минуты редких встреч. Потребность пообщаться, утешить и быть утешенным придавала значение каждому тихому слову и каждому взгляду.
Те первые знаки были просты: кулак – допрос, шмыганье носом – применение наркотиков; поднятые пальцы обозначали число встреч с соотечественниками, те же пальцы, но по‑другому расположенные – уровень благополучия. Отряхивание бока означало голод, почесывание зада – Барродаха. Кивок же указывал на новости – непонятно, истинные или ложные.
Ягодицы у них часто чесались в те первые дни. Барродах, должно быть, все свое свободное время посвящал тому, чтобы выдумать новые пытки для своих подопечных.
Калеба, например, вынуждали смотреть кадры о разорении Шарванна и о том, как рифтеры используют его дом на острове в качестве учебной мишени. Он утешал себя тем, что это фикция – зачем бы Эсабиан стал возиться с Шарванном, не имеющим никакого стратегического значения?
Впрочем, чувство реальности у него совсем сбилось – и сон, и явь казались ему различными стадиями сна. Ярость, горе, отчаяние осаждали его, как стая воющих призраков. Но и они были нереальны; реальность предстала перед ним только раз, в Зале Слоновой Кости, где подруга его жизни погибла у него на глазах вслед за келлийским Архоном. Кровавые потоки залили пол, прежде чем бойня остановилась: Эсабиан ясно дал понять, что пощадил Калеба и еще шестерых членов Малого Совета не ради их достоинства, а просто потому, что с таким старьем не стоило связываться.
За этим снова последовало одиночное заключение, перемежаемое издевательствами Барродаха. Чтобы выдержать, Калеб строил в уме воображаемый дельтаплан, рейку за рейкой.
Он уже почти закончил сшивать полотнище, когда их снова доставили на «Кулак» и сказали, что отправят на Геенну.
Наконец‑то их стали содержать вместе. Несмотря на все мытарства и на маячившую впереди Геенну, с ними снова был Геласаар, который с провидческой силой сказал им, как только они оказались в своей тесной камере – «Брендон жив».
Дождавшись, когда свет в камере пригасят на ночь, они наскоро переговорили.
«Гностор Давидия Джонс сказал однажды, что могущество символов заключается в их неоднозначности», – произнес Геласаар.
Падраик пробасил на своем родном икраини: «Ангус из Макаду заметила по этому поводу, что рука, охотно берущая меч, не способна ухватить символы, спрятанные за словами».
Матильда прошептала: «Святой Габриэль говорит, что слова были первым даром Телоса:

Пять пальцев на руке у Телоса, 
И с первого из них слетело слово. 
Доныне во вселенной эхо теплится, 
Неслышное для гордого и злого». 

Пальцев, слово, теплится, неслышное. 
Все слегка переменили позу в знак понимания. С тех пор так и повелось: они начинали разговор на философскую или историческую тему, используя несколько языков, и в какой‑то момент переходили к сути дела, подчеркивая отдельные слова движениями пальцев.
В ту ночь Геласаар поведал им, что начал обучать Анариса, и семь лучших умов Панархии выразили готовность помочь ему в этом – а после разговор с общего согласия перешел на пустяки.
Вот и теперь, пока Калеб пил свой каф, трое из них начали дискуссию. Новая цель придавала старикам подобие молодости и силы. Калеб, Мортан Кри и Иозефина Пераклес сидели молча, погруженные в раздумье.
Калеб думал о Теодрике шо‑Гессинаве, который покончил с собой, чтобы не выдать коды Инфонетики. Что ж, он хотя бы погиб не напрасно, чего не скажешь о Казимире Даитре.
Что на него повлияло – лишение власти и привилегий, потеря имущества или просто тюрьма? Они никогда уже этого не узнают. Им известно одно: он утопился, сунув голову в унитаз.
– Меня всегда интриговали их дираж'у, – сказал Падраик. – Неужели должарианцы действительно верят, что судьбу человека можно связать узлом?
Калеб, отвлекшись от своих мыслей, взглянул на Карра. Теперь разговор примет чисто символический характер, и предметом его будет слегка выделенное слово «узел».
На этот решающий вопрос они до сих пор еще не ответили. Сказать врагам об Узле, охраняющем Геенну, или обречь корабль со всеми, кто находится на борту, на смерть? Калеб вздрогнул. Возможно, даже смерть предпочтительнее того, что ждет корабль, попавший в эту хаотическую гиперпространственную аномалию.
– Вера – понятие сложное, – отозвалась Матильда. – Разве мы верим в символы, которыми пользуемся для управления государством?
– В этом, возможно, и состоит разница между Должаром и Артелионом, – улыбнулся Геласаар. – Вряд ли Эсабиан мыслит в тех же понятиях, что и мы. Но его сын вырос среди нас.
– Так Анарис не верит, что Узлы способны определить его судьбу? – спросил Падраик. Мортан и Иозефина тоже заинтересовались разговором. Сейчас они без ведома своих тюремщиков обсуждали судьбу «Самеди» – жизнь и смерть всех, кто был на борту, находились в руках их необыкновенного трибунала.
– Если верит, – подал голос Мортан Кри, – то он недалеко ушел от своего отца.
– Возможно, при нашей следующей беседе, – сказал Геласаар, – я смогу выяснить, какую роль играют Узлы в жизни Анариса.
«Или в смерти», – подумал Калеб.
– Сделайте это, – пробасил Карр. – Интересно будет послушать, к какому выводу вы пришли.
Остальные закивали, соглашаясь. Панарх, в конечном счете, должен сам решить, жить или умереть Анарису – равно как и им всем.

21

«ГРОЗНЫЙ»

Гален Периат усердно склонился над бумагами, когда лейтенант‑коммандер Тесслер вошел в кают‑компанию для младших офицеров. И улыбнулся. Тесслер все равно не увидит его, если не заглянет через переборку в закуток Периата, а это вряд ли случится: Тесслер из тех, кто всегда старается занять лучшее место, а закуток таковым не назовешь.
Гален любил уединяться здесь, когда составлял сводки – только в этом углу он мог разложить свои бумаги без помех. Он задержал стилус над планшеткой, глядя на блестящую стальную окантовку переборки. Если сесть так, как он сейчас, эта окантовка отражает всю кают‑компанию.
Тесслер подошел к автомату с кафом, побарабанил пальцами по столу и вышел. Дверь, закрывшись за ним, издала звук, подозрительно похожий на вздох облегчения.
Группка старших офицеров, держащихся особняком, выразила сходные эмоции. Один тихо сказал что‑то, другой засмеялся. Они все время поглядывали в сторону двери, и Пернат догадался, что они кого‑то ждут.
Через полминуты вошла лейтенант Танг – ее круглое лицо горело от волнения.
– Ушел хрен занудный? – осведомилась она.
– Только что – вынюхивал следы, – ответил Уль‑Дерак.
– Пока он снимает стружку с какого‑нибудь старшины или инспектирует гальюны, давайте‑ка ближе к делу.
Периат не видел говорившую, по узнал ее по голосу: мичман Выхирски из службы обнаружения.
Танг со стоном плюхнулась на мягкий стул.
– Кошмар какой‑то. Тотокили рвет и мечет. Чуть не шмякнул мичмана Левкади башкой о переборку за то, что тот поменял местами два пункта в стандартном статус‑рапорте – можно подумать, бедняга хотел разгерметизировать машинное отделение.
– Они все на взводе, – низким баритоном произнес высокий, рыжеволосый лейтенант‑коммандер Нилотис. – Экспедицию снаряжали так спешно, что странно даже иметь на борту все необходимое. Я думал, нас будут кормить одними бобами.
– Но Тотокили хуже всех, – сказала Танг.
– Можно ли его упрекать? – пропело с дулускими интонациями высокое сопрано Варригаль. – Переоснащать рифтерский корабль со всеми прибамбасами, которые запрашивает гностор, – Наваз не поспевает выдавать их из своих закромов.
– Да, инженерная служба на ушах стоит, – сказала Танг. – Послушали бы вы Шифтера, когда он пытался засунуть какой‑то хитрый прибор в сенсорную ячейку этой старой «колумбиады».
– Полагаю, старшина был весьма красноречив, – хмыкнул Уль‑Дерак.
– Тотокили подходит и спрашивает, в чем дело, – поведала Танг, – а Шифтер говорит: «Эта гребаная хреновина не лезет, сэр!»
Кают‑компания грохнула со смеху – было бы отчего, подумал Гален. Ну что ж, всем нам нужна разрядка.
– Рифтерам тоже понравилось, – добавила Танг. – Эта блондиночка прямо по полу каталась.
– Рифтеры, – внезапно помрачнел Уль‑Дерак. – Думаете, больше всех кипятится главный инженер? Послушали бы вы Крайно. Он охотно выкинул бы их всех в космос и люк за ними задраил.
Все помолчали. Подруга Крайно погибла от рук рифтеров в системе Тремонтаня при атаке на «Прабха Шиву».
– Да, в капитанской кают‑компании, видно, не очень‑то уютно, – заметила Выхирски. – Наверно, сам Эренарх попросил капитана предоставить им полные гражданские права на борту?
– Наверное, – пожала плечами Танг. – Эти рифтеры отправляются в экспедицию не менее опасную, чем наша, а ведь им повышенную ставку платить не будут.
– Одного не понимаю, – жалобно сказала Выхирски. – Этот проект «Юпитер» был уж такой секретный, что тебя могли уволить со службы даже за то, что ты видел его во сне, – а на финальную стадию посылают рифтеров.
– Этого потребовал Омилов, – сказала Танг.
Снова наступили пауза, во время которой Гален представил себе грузного старикана с большими ушами. Профессор, гностор, кавалер, да еще и прерогат, как оказалось. На корабле не умолкали разговоры об этом.
– Они что, знают какие‑то коды, чтобы обмануть рифтеров Эсабиана в случае обнаружения? – не унималась Выхирски. – Нам известно, что Эсабиан собирает свой флот по ту сторону Рифта.
Танг налила себе кафа и села, вращая головой, чтобы размять усталые мускулы.
– Они определили координаты не слишком точно – иначе им не понадобилось бы идти в этот рейс. Тут все дело в выжигателях мозгов: блондинка говорит, они совсем спятили, когда увидели гиперрацию. Но они как‑то чувствуют эту урианскую станцию, которую нашел Эсабиан, – они, келли и двое рифтеров. Но эйя у них главные, и они захотели лететь на той «колумбиаде»: она как бы заменяет им родной улей. А должарианка, по слухам, классный пилот.
– Главное, что Омилов этого захотел – ну и сделал по‑своему, – проворчал Уль‑Дерак. – Что до остальных, Крайно умеет держать язык за зубами, а рифтеры с капитаном не едят. Зато ты, я слышал, была там вчера вечером, – сказал он Варригаль. – Какой он, Эренарх?
– Он Аркад. – Певучие интонации младшего лейтенанта показались Галену сдержанными. – Как раз такой, как можно ожидать от Аркада. Больше о нем ничего не скажешь.
Все снова примолкли, испытывая, быть может, ту же растерянность, те же противоречивые эмоции, что и Гален. Всю последнюю неделю они пытались разобраться в круговороте событий вокруг наследника Панархии. Одно время казалось, что его вот‑вот низложат; затем он как‑то вдруг, с помощью Омилова, не только утвердился у власти, но и заявил о своем намерении принять участие в спасательной экспедиции. Гален ощутил прилив гордости от того, что наследник Изумрудного Трона находится у них на борту.
– Интересный факт я выискал в историческом чипе, – сказала Выхирски. – Если наша миссия будет успешной, это будет первый случай за четыреста лет, когда на корабле Флота окажется одновременно и правитель Тысячи Солнц, и его наследник.
– А правда это насчет результатов его экзамена? – спросил Уль‑Дерак у Нилотиса.
– Капитан говорит, это просто позор, что ему не дали офицерского звания.
Кто‑то присвистнул: разбрасываться похвалами было не в обычае капитана Нг.
Уль‑Дерак со смехом потряс головой.
– Ну и времена! Рифтеры, должарианцы, старый профессор, который вдруг оказывается прерогатом...
– Старая Гурли от этого прямо кипятком писает, – сказал Нилотис.
Гален навострил уши. Коммандер Гурли была на «Грозном» старшим инфонетиком и состояла почти что в симбиозе с компьютерами огромного корабля.
– Гурли?
– «Грозный» был жестко связан с Аресом, когда Омилов осуществил свою прерогативу. Вирус прошел по каналу связи и подчинил себе все функции корабля так же, как и на Аресе. Какое‑то время гностор мог делать с кораблем все что угодно: стрелять из рапторов, гонять двигатели в суперкритическом режиме – абсолютно все.
Среди нового молчания Гален представил себе, что значит иметь в своих руках такую власть – хотя бы на короткий срок.
– Но ведь такие чрезвычайные меры недолговечны? – сказала Варригаль. – Ведь гностор уже не командует нами?
– Нет. – Нилотис потянулся и зевнул. – Определенного срока не предусмотрено, но в данном случае, думаю, Омилов отказался от своих полномочий, как только Эренарх отдал свой первый приказ. Теперь уж все: вирус никогда больше не подчинится ему.
– И Гурли может спать спокойно, – хмыкнул Уль‑Дерак. – Ты всех этих рифтеров видела, Танг?
– Пришлось, – кивнула она. – Тот здоровяк, который у них будет связистом, повар и музыкант. Блондинка плутует в карты – это мне мой мичман сказал. Будьте осторожны. – Все посмеялись, и Танг продолжала: – А вот этот рыжий мальчишка, кадет по возрасту... – Она покачала головой. – Вы бы видели, как он треплется с келли! Так жестикулирует и ухает, точно у него самого три руки.
– Обалденные существа эти келли, – сказала Выхирски. – С ними здорово интересно разговаривать. А вот как подумаешь, что эти маленькие выжигатели мозгов шляются по всему кораблю...
У Периата затекла шея от неудобного положения, но он держался, желая видеть лица офицеров. Его вознаградила театральная дрожь, изображенная Уль‑Дераком.
– Брр! И не говори. Ты когда‑нибудь видела чипы про эйя и про то, что они могут с тобой сделать?
– Пожалуйста, не надо перед завтраком, – улыбнулась Варригаль. – Впрочем, я слышала, что они почти все время сидят у себя в каюте.
– И эта их должарианка не лучше, – с чувством сказала Танг. – Мало того, что она темпатка – говорят, что с помощью эйя она и мысли может читать. Хорошо еще, что она большей частью держится особняком.
– Кто ее упрекнет? – засмеялся Нилотис. – Думаете, ей так приятно знать наши мысли, если учесть, как большинство людей на борту относится к рифтерам? А темпатам, я слышал, никогда не удается до конца подавить свою эмоциональную чувствительность.
– Мзинга говорит, капитан приказала всей навигационной службе держаться подальше от нее, – заявила Варригаль.
– Как это? Почему? – одновременно воскликнули несколько человек.
– Не знаю, но думаю, что из‑за Геенны. Старшие офицеры тоже ее избегают.
– Не без причины, полагаю, – мрачно уронила Танг. Периат заерзал на сиденье. О Геенне никто ничего не знал – кроме того, что оттуда не возвращаются. Остальное относилось к области предположений – как правило, неприятных, а иногда просто жутких.
– Геенна, – ровным голосом произнес Нилотис. – Думаете, на ней можно жить?
– Не стоило бы везти преступников в такую даль, чтобы просто выкинуть их из шлюза.
– А может, и стоило бы, если учесть, как люди боятся этого места. – Возможность столь хитрого замысла привела Выхорски в восторг. – И вы знаете, почему еще Тотокили выпрыгивает из штанов: скачковые работают на ста десяти процентах – не для того ли, чтобы попасть туда раньше, чем Его Величество выбросят из шлюза? Думаете, должарианцы знают больше, чем мы?
– Телос, Бали, откуда ты только выкапываешь такие идеи? – рассердилась Танг.
– А что, у тебя есть получше? – с вызовом бросила лейтенант.
– Сбавьте до нуля, вы двое, – лениво заметил Нилотис. – Поживем – увидим. Мы ведь как‑никак получим премию, и я лично намерен выжить, чтобы ее потратить. – Он встал и зевнул. – Но это мне не удастся, если я не сосну малость прямо сейчас.
На этом разговор прервался, и офицеры разошлись. Дверь за ними закрылась, и Гален услышал, как Выхирски сказала: «Приятных сновидений, Мдейно».
Мичман повел плечами, пытаясь стряхнуть с себя мрачные картины Геенны, переполняющие его ум. Как же, дождешься тут приятных сновидений.

* * *
ГЕЕННА

Каменные плиты под ногами уступили место голой скале, и стены мокро поблескивали при свете факелов. Лондри содрогнулась, когда они прошли мимо колонии пещерных пауков, которые висели в трещинах потолка, раздувая в унисон свои похожие на виноградины тела.
Гат‑Бору шел впереди с факелом из каменного дерева, согнувшись чуть ли не пополам. За ним шел Лазоро – во весь рост, но в кои‑то веки молча. Степан ковылял рядом с Лондри, опираясь на трость, а сзади двигалась надежная масса Ани.
Никто не разговаривал. Слышно было только шарканье ног и порой потрескивание пламени.
Наконец узкий скальный ход влился в пещеру, заваленную каменными глыбами – немым свидетельством ударной волны, созданной Звездопадом. Среди камней была расчищена тропа, в конце которой светился тусклый красный огонь.
Лондри сморщила нос от дурного запаха, который встретил их, когда они вошли через каменную арку в другую, более просторную пещеру. Впереди над глубоким провалом свисала со скалы корявая клетка из каменного дерева. В клетке сидел человек, прикрытый только собственными волосами. Длиннее, чем его тело, они свисали сквозь прутья, трепеща на сквозняке. Аня проворчала что‑то с отвращением, Лондри старалась дышать ртом. Насколько она знала, Оракул никогда не выходил из клетки, хотя она не запиралась; в ней даже дверцы не было – стена, примыкающая к скале, отсутствовала.
Пришедшие остановились в десяти шагах от провала. Струйки пара поднимались из его глубины; в скальных выемках, наполненных маслом, горели огни, тускло освещая пещеру.
Лондри не сразу разглядела, что в сумраке шевелятся какие‑то существа – уродцы, еще хуже человека‑лягушки, который приходил за ней. Отвергнутые даже жителями Геенны, ценившими почти всякую человеческую жизнь, они нашли приют здесь. Аня обняла королеву своей ручищей, и Лондри благодарно приникла к ней.
Не желая видеть эти уродливые тени, она стала смотреть на Оракула, чьи черты нельзя было разглядеть за спутанной массой волос и бороды, затвердевшей и желтой от грязи и остатков пищи. Его высадили на Геенне еще при прабабке Лондри. Никто из живущих ныне не знал, какое преступление он совершил, – знали только, что он был фанистом Дезриена и сделал нечто столь ужасное в подведомственном ему храме, что Магистерий приговорил его к изгнанию.
Лондри отошла от кузнечихи.
– Я пришла на твой зов, о Старец. Поведай, что уготовано мне судьбой.
Оракул шевельнул костлявой рукой, и несколько существ, одно из которых имело слишком много рук, стали толкать к трещине огромный глиняный сосуд со скрипом и хрустом, от которого у Лондри заныли зубы. На краю они наклонили его, пролив серебристую струю воды в тускло‑красную глубину. Из провала повалил пар, и Оракул стал вдыхать его глубокими хрипучими глотками. Члены его затряслись в пророческом экстазе, и он запел тонким, дрожащим голосом:

Знай, о Лондри, назначено это судьбой: 
Скоро вспыхнет огонь в небесах, 
И тогда друг и недруг пойдут за тобой 
Против крепости, павшей во прах. 
Знай, о Лондри, с небес к тебе в руки идет 
Тот, кто в бедах твоих виноват, 
Но измена коварный удар нанесет, 
И врагом обернется собрат. 
И не лучше ли будет смириться тогда 
И карающий меч удержать, 
Исполненье надежд отложить на года 
И повторного случая ждать? 

Оракул умолк, и шепчущее эхо унесло вдаль отголоски его пророчества. Лондри ждала продолжения, но оно не последовало.
Он так ничего и не сказал про двойню. Только война, измена, смерть и обманутые надежды. 
Но разве не из этого состоит жизнь на Геенне?
На Лондри нахлынула усталость, и она поняла, что не в состоянии сейчас вникать в смысл пророчества. Она повернулась и пошла обратно, еще тяжелее опираясь на теплую, крепкую Аню. Легаты Высоких Домов, Ацтлани и Комори в том числе, прибудут сюда утром, и ей нужно будет вынести решение.

* * *

Гностор Степан Рудерик, бывший член колледжа Архетипа и Ритуала и житель Каросского Узла, любовался зрелищем, которое придумал сам. Это был его дар Саррере, матери Лондри, которую он любил, – дар с целью укрепить ее позицию на Рудном Троне. Он знал, что без его архетипических знаний гееннцы беспомощны.
Вокруг него пылали масляные плошки и свечи, заставляя гранитные колонны и сводчатые арки Палаты Звездопада мерцать искрами слюды. Свет придавал яркость поблекшим гобеленам на стенах, и кожи, содранные с предателей и поверженных врагов правителей Кратера, смотрели пустыми глазами на церемонию внизу.
Но Степан Рудерик помнил Мандалу и Древо Миров – и то, как отправлял правосудие Геласаар хай‑Аркад. Охваченный болью, он попытался отогнать от себя память о человеке, которого некогда звал своим другом.
Легаты Высоких Домов со своими присными следовали торжественной процессией за Железной Королевой и ее почетным караулом. Перед каждым из вассальных домов двигалась его эмблема – серп, меч, грифон, орел, костяная звезда или стеклянный цветок. Все это покачивалось над толпой, как целый геральдический лес. Богатые одежды ноблей отражали желтый свет, железные украшения тускло поблескивали и кое‑где загадочно светились зеленовато‑голубые жемчужины‑гаума.
И снова память взяла свое: Степан вспомнил Дулу и филигранную вязь их церемониала.
Из огромного деревянного гидравлического органа за Рудным Троном грянули Фанфары Феррика, и гулкое эхо заглушило голоса и стук сапог почетной стражи.
Но Степан Родерик помнил медную гармонию Фанфар Феникса, и этот звук казался ему глухим и зыбким. На Геенне металл существует для войны и обеспечения власти – никто не станет тратить его на музыкальный инструмент.
Усилием воли Степан отогнал воспоминания. Гонец Оракула и последующий визит в жуткие глубины под домом Феррика выбили его из колеи. Он, хотя и провел около тридцати лет на Геенне, до сих пор не мог привыкнуть к некоторым аспектам здешней жизни. То, что он был Высокожителем, только ухудшало дело.
Саррера любовно подсмеивалась над его отказом от гееннского летосчисления, над его изысканным, с каросским акцентом уни и прочими причудами, как она это называла. Он так и не сумел ей объяснить, что без этих причуд Геенна давно пожрала бы его. С ее дочерью он надеялся добиться большего.
«С моей дочерью». Он подавлял эмоции, неуместные на Геенне, – из‑за суровой математики бесплодия род здесь велся по материнской линии, и отец значил не больше, чем дядя. Лондри никогда не понять привязанности отца к его потомству, которая считается нормой в Тысяче Солнц.
Орган умолк, и зазвенела вынимаемая из ножен сталь – почетная стража Железной Королевы обнажила оружие. Сверкающая сталь, богатство Кратера, притянула к себе все взоры, а Лондри взошла на помост и повернулась лицом к собранию.
Позади нее высился Рудный Трон, глыба метеоритного железа, обработанная не человеческими руками, а пламенем своего спуска с небес. Глыба лишь смутно напоминала трон, и только Лондри имела право сидеть на ней. Рядом застыл массивный Гат‑Бору, держа перед собой воздетый вверх Меч Опоры.
– Слушайте, нобли Геенны и жители всех областей в пределах пятна, и все, кто ищет правосудия Дома Феррика. – Высокий, чистый голос Лондри звенел, отражаясь от каменных стен. – Именем сверкающей стали и стародавнего обычая, именем мужества, хранящего жизнь от небесного гнева, именем мудрости матерей и праматерей наших, объявляю этот суд открытым.
Она опустилась на Рудный Трон, красиво раскинув свои белые одежды по его изрытой дырами поверхности, и Гат‑Бору осторожно положил свой тяжелый меч ей на колени. Степану ее лицо показалось рассеянным, а движения резкими. Он переглянулся с Лазоро, стоящим рядом: карлик слегка пожал плечами, но видно было, что и он обеспокоен.
Механизм правосудия работал с отлаженной гладкостью. Легаты Комори и Ацтлана вышли вперед, сопровождаемые своими эмблемами, и в ровных тонах изложили свои претензии. Здесь не ощущалось даже намека на страсти, которые вызвал этот спор.
Степан скорчил гримасу. Вот оно, истинное свидетельство гееннской бедности: война, готовая вспыхнуть из‑за биологического факта, который во всей Тысяче Солнц принимают как должное. Там всякий, желающий иметь двойню, может ее получить – для обстетрической технологии это не проблема. Здесь никто из живых не помнит, когда на планете в последний раз рождались двойняшки. Здесь всякий ребенок, рожденный живым, – уже редкость.
Легаты высказались и, совершив четкий поворот, вернулись на места своих домов, определенные чином и обычаем. Степан заметил, что Лондри, прищурившись, смотрит вслед легату Комори, и тоже посмотрел на него, но ничего неподобающего не увидел.
Настала тишина.
Лондри медленно опустила острие Меча Опоры на пол перед собой и встала, опершись руками на рукоять.
– Комори, – сказала она. – Подойди сюда.
Степан вздрогнул – он не ожидал этого. Не ожидал и Ацтлан: его лицо исказилось от гнева, Комори же преисполнился торжества. Значит, она все‑таки решила отдать близнецов Комори?
– Покажи свой меч, – велела Лондри.
По Палате Звездопада пробежал удивленный шепот. Это не входило в судебную процедуру. Легат Ацтланов недоумевал, Комори колебался. Степан заметил страх на его лице. В чем, собственно, дело?
– Покажи меч, – повторила Железная Королева.
Легат медленно, с явной неохотой, повиновался. Собравшиеся испустили единодушный вдох, и Степан все понял. Гордость вспыхнула у него в груди: Лондри – поистине Владычица Стали.
Меч у легата был не стальной, а из каменного дерева: Лондри, должно быть, заметила, что он слишком легко покачивается при ходьбе. Представитель Ацтланов приблизился, преклонил колени перед Рудным Троном, достал свой меч и положил его к ногам Лондри. Сталь лязгнула о гранит.
– Мне думается, – медленно произнесла Железная Королева, – что Комори не верят ни в свою правоту, ни в правосудие Дома Феррика.
Комори с обильной испариной на лбу опустил свой меч. Его господин не пожелал рисковать драгоценной сталью в присутствии того, кому решил объявить войну, если решение будет не в пользу Комори.
Другие легаты и солдаты, стоящие вдоль стен, гневно зароптали. Толпа подалась к легату, одиноко стоящему посередине зала.
– Нет! – Лондри вскинула ладонь, и упавший рукав белого платья обнажил худощавую, жилистую руку. – Здесь судят, а не мстят. Да будет так, – молвила она, обращаясь к Комори. – Вы сами вынесли себе приговор: ваша просьба отвергнута. Вы отдадите второго ребенка Ацтлану под угрозой гнева Кратера.
Легат нервным движением убрал меч в ножны.
– Комори настаивают на своем праве на душу, поделенную надвое, – ровно произнес он.
В зале воцарилась тишина. Внезапно Лондри ахнула, и ее лицо исказилось от боли. Меч Опоры с лязгом упал на помост. Железная Королева рухнула на Рудный Трон, держась за живот. Степан увидел, как Аня Стальная Рука, поняв, в чем дело, бросилась к молодой женщине, и отчаяние охватило его.
Опять.  Они с Лазоро ринулись вперед и беспомощно замялись у трона.
Лондри закусила губы, не издав ни звука, но все в зале увидели, как по ее белому платью расплывается красное пятно, и поняли, что Геенна забрала еще одну жизнь, не дав ей начаться.
Лицо легата Комори исказилось от ужаса, а вокруг раздались крики:
– На Крюк!
– Он принес дерево – пусть отведает стали!
– На Крюк его!
Лондри, дрожа, приподнялась и хотела что‑то сказать. Слезы выступили у нее на глазах, полных боли и отчаяния, и она закричала, выплеснув в этом звуке всю горечь и ярость Изгнания.
Зал взревел. Легат Комори откликнулся эхом Железной Королеве. Его схватили и потащили прочь, чтобы подвесить за челюсть на стальной крюк над воротами Дома Феррика. Там он будет висеть несколько дней, пока не умрет, и войско Кратера отправится на войну под его бьющимся в корчах телом.
Но Степан видел только свою дочь, восемнадцати стандартных лет от роду, теряющую своего пятого ребенка – еще одну жертву общества, отвергнувшего Степана и всех, кто жил на этой планете.

22

«САМЕДИ»

Эммет Быстрорук выругался и выключил пульт.
Ничего.
Он подошел к автомату, заказал себе грог, залпом проглотил обжигающее питье и вернулся к пульту.
Никаких реальных данных о Геенне, кроме сплетен и предположений, – а он уже задействовал все источники.
Он всегда был приверженцем самой точной, новейшей информации, усвоив смолоду, что в знании – сила. Благодаря этой своей привычке он успешно просуществовал сорок лет в Рифтерском Братстве, где подобное долголетие – редкость. Только однажды из‑за глупой спешки он изменил себе – и память о неудачном рейде на Абилярд в пятьдесят восьмом году до сих пор мучила его, несмотря на разгром, который он учинил там недавно по приказу Властелина‑Мстителя.
Он надеялся не только на РифтНет, каким бы надежным тот ни был. Он несколько десятков лет вылущивал шифрованную информацию из всего ДатаНета. Вступив во Флот Эсабиана, он пополнил свой запас; когда его отправили на Рифтхавен за урианским артефактом, он разжился там новыми поступлениями, а получив приказ отправиться в теперешний рейс, постарался прикупить что‑нибудь о Геенне.
Его приобретения были совершенно новыми, сырыми, еще не отсортированными, но он, научившийся терпению за годы практики, провел собственный поиск.
Ему всегда удавалось выискать что‑то, чего не знали его враги, но на этот раз он не нашел абсолютно ничего о Геенне. Ровным счетом ничего. Даже ее координаты были засекречены – их сообщил ему этот ублюдок с надменной мордой, Анарис.
Хуже того (Эммет снова встал и заказал себе каф): поиск по всем кораблям, когда‑либо пытавшимся пройти к Геенне, показал одинаковые результаты. Все они исчезли без всякого следа. Все до единого за последние семьсот лет.
Быстрорук проглотил свой каф, стараясь унять клокочущее нутро. Страх и ярость боролись в нем, и он проклинал Логосом трахнутого Барродаха, который представил ему рейс на Геенну, как увеселительную прогулку.
«Тебя можно поздравить, – сказал бори своим масляным голосом. – Тебя выбрали, чтобы доставить пленников Аватара к месту их заключения, и наследник Эсабиана отправится с тобой. Когда вернешься, тебя будет ждать достойная награда...»
Вернешься! Как бы не так! Панархистам‑то все равно – им так и так умирать. А вот Анарис...
Ну, этот‑то умирать не собирается. 
Быстрорук скривился, вспомнив, что в правом причальном отсеке стоит должарский корвет, круглосуточно охраняемый здоровенными тарканцами.
«Это вопрос чести, – проблеял Эммету маленький уродец, которого Анарис держит за секретаря. – Его положение требует, чтобы он путешествовал с собственным корветом и с собственной гвардией, даже если он не собирается пользоваться ни тем, ни другим». И засмеялся, точно заблеял.
Быстрорук ухмыльнулся, вспомнив, что этот самый секретарь желает его видеть по срочному делу.
Посмотрев на хроно, капитан решил, что продержал бори достаточно долго. Быстрорук не смел заставлять Анариса ждать, и это его бесило. Как‑никак это его, Быстрорука, корабль. Поэтому он, как мог, отыгрался на секретаре.
Чего еще надо этому уродцу? Дело в панархистах, конечно. Тат Омбрик рассказала капитану, что случилось с Моб и Сандайвер, пока он спал. Капитан снова скорчил гримасу, но не без юмора: он побаивался злобной драконихи и старался не вмешиваться в ее личные дела. Она была суперклассным скантехником и не раз спасала «Самеди» от хищников по обе стороны панархистского закона – за то он ее и терпел. Быстрорук надеялся, что кто‑нибудь записал эту эпопею, – он бы с удовольствием поглядел.
Ну ладно, паскудник, послушаем, чего хочет твой проклятый хозяин. 

* * *

Тат облизнула губы и размяла дрожащие пальцы, чувствуя, как стучит кровь в ушах. Потом включила свой «жучок» в капитанской каюте и замерла в ожидании сигнала тревоги.
Но ничего такого не случилось.
Она редко пользовалась этим жучком – только когда ей или ее кузенам грозила опасность, и неизвестность была еще страшнее. Последнее время она все время испытывала потребность им воспользоваться.
Она скорчилась в кресле, подтянув колени к подбородку, и стала смотреть, как Моррийон входит в варварски пышную каюту Быстрорука.
Было странно и очень неприятно видеть, как чистокровный бори держится со всей надменностью должарианца. Не обладая величавой осанкой обитателя тяжелого мира, он тем не менее требовал себе более обширного пространства – в точности как его хозяин.
Быстрорук отступил, хотя был в своей собственной каюте, и покраснел от раздражения. Капитан не любил, когда им помыкали.
– Я планирую подход к Геенне, – сказал он. – Есть у вас или у вашего... хозяина какие‑нибудь инструкции на этот счет?
– Когда мой господин пожелает дать какие‑либо инструкции, можете не сомневаться, что они будут даны. – Голова Моррийона склонилась набок, точно не могла удержаться на тонкой шее. «Это его, наверное, должарское тяготение так изуродовало», – содрогнувшись, подумала Тат. Интересно, как у него в каюте? Она ведь находится на должарской половине, где поддерживается стандартная сила тяжести в полтора «же».
– Пока что мой господин поручил мне передать вам его инструкции относительно содержания заключенных. Его отец, Аватар, требует, чтобы они прибыли на место назначения в добром здравии. Это значит, что они должны получать соответствующее питание... – И Моррийон своим ноющим голосом стал дотошно перечислять, какое белье следует выдавать панархистам и сколь часто его менять. Быстрорук набычился при первом же упоминании о заключенных.
Тат прикусила губу. Этот инструктаж сам по себе уже был оскорблением – точно Быстрорук слишком туп, чтобы знать, как обращаться с заключенными. Анарис, вероятно, узнал и о грязном белье, и о скудном рационе только после выходки Сандайвер, хотя и виделся несколько раз с Панархом. Значит, Панарх не жаловался, а Анарис ни о чем не спрашивал. Интересно. 
– ...вопросы, которые я мог бы передать господину Анарису? – закончил Моррийон.
– Нет, никаких. Надеюсь, – ухмыльнулся Быстрорук, – что сами вы ни в чем не испытываете недостатка?
Но намек пропал впустую.
– У меня скромные потребности, – ответил Моррийон и направился к двери. У порога он оглянулся и добавил чуть тише: – Однако в интересах взаимопонимания советую вам уведомить свой экипаж, что приближается Каруш‑на Рахали. 
Он вышел, а Быстрорук потемнел от гнева и смущения.
Тат знала, что будет дальше, и не хотела оставаться в каюте, когда он начнет всех вызывать. Она поспешно закрыла свою систему, убрав все следы записи, вышла и побрела наугад по коридору.
У нее чуть не остановилось сердце, когда она столкнулась на перекрестке с Моррийоном. Он никуда не шел – он стоял и ждал. Ее.
Бешеный стук крови в ушах немного унялся, когда бори, ростом точно с нее, подошел к ней. Быстро оглядев пустой коридор, он прошептал: «Ты знаешь, что такое Каруш‑на Рахали ».
О жучках и шпионстве он ничего не сказал. Тат молча кивнула. На лице Моррийона появилась странная улыбка.
– Пусть думают, что жертвами станут они – это не повредит. – При слове «они» он показал на рифтерскую половину корабля, внимательно посмотрев на Тат, словно оценивая ее понятливость, и пошел дальше, волоча ноги, словно у него суставы болели или кости плохо срослись.
Коммуникатор Тат загудел: капитан вызывал к себе.
Быстрорука она застала у пульта; на экране виднелись данные о Должаре из «Справочника звездоплавателя».
– Здесь был этот червесос, – проворчал капитан. – Что это за Кай‑рушнух такой? – Он постучал по экрану. – Тут сказано, что эти свихнутые, Логосом деланные должарианцы мочат друг дружку во время секса. Но рифтеры‑то при чем? – Он изменился в лице. – Или он имел в виду, что они могут кинуться...
– ...на нас, – закончила Тат. Капитан начал ругаться на все возрастающих нотах, а она подумала, разрываясь между смехом и отчаянием, что рейс у них получится долгий.

* * *

Геласаар хай‑Аркад плелся по коридору вслед за бори – каждую кость в его теле ломило от высокой гравитации. Долгое заключение на «Кулаке Должара» сказалось на всех пленниках; стандартная гравитация в их части «Самеди» принесла облегчение, но поправлялись они медленно. И эти походы в должарскую, утяжеленную часть корабля, какими бы краткими они ни были, не шли Панарху на пользу.
Моррийон нажал на вестник у каюты Анариса. Дверь открылась, и бори сделал Геласаару знак войти.
Анарис встал из‑за пульта, стерев все с экрана быстрым движением руки, нажал еще на что‑то и повернулся лицом к Панарху. Желудок Геласаар всколыхнулся, и гравитация в каюте стала нормальной. Он невольно вздохнул с облегчением.
Анарис указал ему на стул и занял привычную позицию перед ним – черная фигура с дираж'у в руках. Обычно Анарис садился, только когда работал, – Панарх помнил это еще со времен его отрочества на Артелионе.
– Может быть, немного понизить гравитацию в вашем помещении? – спросил должарианец.
Геласаар покачал головой.
– На Геенне сила тяжести нормальная, одно «же». Нет смысла слишком себя баловать.
Если Анарис и уловил иронию в этих словах, то не подал виду.
– Я был изумлен тем, как мало информации о вашей тюремной планете содержится в дворцовом компьютере. Только координаты, орбита карантинного монитора и место посадки.
– Я сам знаю немногим больше. Планета контролируется семьей Абуффидов – это определено указом Николая 1. Свои секреты они хранят про себя, а у меня не было причин расспрашивать их.
– И у вас нет сведений об условиях жизни на планете, кроме гравитации?
Условия жизни – не самое главное. 
– Зона обитания, кажется, невелика.
– «Правитель ничей», – процитировал Анарис. – Но я не об этом хотел поговорить.
«Я тоже – хотя именно Геенна дает мне власть над тобой».
– Время на исходе, – сказал Анарис. – До Геенны меньше трех суток.
Панарх испытал шок. Что было причиной – страх, тревожное ожидание? Но он ничего этого не проявил, а Анарис продолжил:
– Поэтому я попытался подвести итог нашим беседам за все время пути от Артелиона. И решил, что вся ваша государственная философия умещается в двух афоризмах. Вот на них мы и употребим оставшееся нам время.
Геласаар сделал жест, означавший «Я в твоем распоряжении». Анарис, видимо, понял его – он блеснул зубами в подобии улыбки, прежде чем продолжить:
– Одно из этих изречений вырезано на камне над входом в конкордиум Лао Цзы.
– «Делай то, что не требует действия, и порядок будет сохранен», – с улыбкой процитировал Геласаар.
– Да. Помнится, мои учителя на Артелионе говорили мне, что это – фундаментальная аксиома вашего правления. Мне это непонятно. Как же править, если ты не действуешь? Власть проистекает из действий.
– Лао Цзы не говорил, что не надо действовать. Он сказал: делай то, что не требует действия.
Анарис смотрел непонимающе.
«Если я не сумею сделать так, чтобы ты это понял, тебе придется умереть, ибо твое полузнание делает тебя еще опаснее твоего отца».
– Помнишь, я говорил, что у ритуала нет антонимов? Что участвующему в ритуале крайне сложно против него восстать?
– Помню.
– То же самое и в политике. Делать то, что не требует действия, значит войти в поток, заключающий в себе все мыслимые варианты, и плыть по течению...
Анарис стал задавать вопросы, и мысли Геласаара разделились надвое: одна половина продолжала вести философскую дискуссию, другая подытоживала то, что Панарх узнал об Анарисе с их первой встречи в Тайной Палате на «Кулаке Должара».
За время их путешествия сын Эсабиана изменился – в этом сомневаться не приходилось. Он уже не был столь агрессивно самоуверен – значит, поумнел достаточно, чтобы подвергать сомнению не только чужие, но и свои мотивы. Однако заложенная в нем злоба, та, что прежде побуждала его часами изобретать способы уничтожения Брендона, теперь оформилась и приобрела цель.
«И это будет еще опаснее, если он не научился задавать вопросы», – подумал Панарх.
– Я понял, – сказал наконец Анарис. – Чем меньше приказов ты отдашь, тем меньше тебе будут противоречить.
– Совершенно верно. Лао Цзы также сказал: «Когда жаришь мелкую рыбу, убавь огонь».
Анарис, к великому удивлению Панарха, рассмеялся.
– Должарианец в таком случае бабахнул бы из раптора.
– И получил бы взамен только запах гари, так и не утолив голода, – согласился Геласаар.
Анарис задумчиво кивнул и нахмурился.
– Но я не убежден, что ваша модель правления не обусловлена межзвездными расстояниями, мешающими вам контролировать ситуацию.
«Ну, кажется, я до него достучался».
– Ах да, контроль. К тому мы еще вернемся. Меня не удивляет твоя сосредоточенность на этом предмете – ты ведь вырос на планете с неконтролируемой средой. – Панарх помолчал и добавил: – Не об этом ли трактует второй афоризм, о котором ты упомянул?
Анарис кивнул, подошел к пульту, потрогал клавиатуру, не включая ее, и сказал, не оборачиваясь:
– Да. Мы уже много раз его обсуждали: «Правитель вселенной – правитель ничей, власть над мирами держит крепче цепей». – Он снова повернулся к Панарху: – Ваш сын Семион не был с этим согласен, верно?
Геласаар ощутил прилив горя, смешанного с удивлением. Неожиданный поворот разговора застал его врасплох, и он ответил не сразу:
– Теперь мне так не кажется.
– Было много Панархов, которые не придерживались этого правила.
– Если ты так хорошо знаешь историю, то должен также знать, что они были наименее удачливыми в нашей династии. Самый худший из них буквально исчез с лица вселенной – вирус, по сей день существующий в ДатаНете, никому не открывает ни его единственного уцелевшего изображения, ни имени, с единственной целью искоренить всякую память о нем. Он, как и мой сын, забыл, что, чем большей властью ты обладаешь, тем меньше к ней можно прибегать.
Анарис хотел что‑то сказать, но Геласаар жестом удержал его.
– Я устал и предлагаю отложить этот разговор до завтра. Однако подумай вот над чем, Анарис ахриш‑Эсабиан. Твой отец, возможно, уже непоправимо нарушил равновесие Тысячи Солнц. От тебя зависит либо поправить дело, либо довершить разрушение. Чтобы решить, как поступить, советую тебе поразмыслить над аксиомами Джаспара, которые, можно сказать, и сделали нас такими, какие мы есть. Особенно над второй Полярностью: «Чем больше законов, тем меньше порядка; нельзя, чтоб система работала гладко».
Анарис посмотрел на него долгим взглядом и кивнул.
– Хорошо. Поговорим позже – после Каруш‑на Рахали. 
Геласаар, видимо, как‑то все же проявил свое удивление: Анарис саркастически улыбнулся и нажал что‑то на пульте. Дверь открылась и появился Моррийон.
– Это должарская заповедь, которая делает нас такими, какие мы есть.

* * *

– Это будет завтра, – сказала Тат.
Моб запрокинула голову и залилась смехом. Тат отвела глаза, чтобы не видеть ее жутких красных зубов.
– Ты говоришь, им драка нужна? – Кедр Файв оперся на окошко раздачи. – Ну а если не драться? Если прикинуться мертвым?
Присутствующие, ухмыляясь, выдвинули несколько версий. Тат пожала плечами.
– Не знаю. Сам проверь. Я в последний раз видела должарианца, когда мне было четыре года.
– Я замочу Дестаэр, – с похабным жестом заявил Хестик.
Тат представила себе высокую, с раскосыми глазами тарканку и подумала: как бы она тебя не замочила.
– Ну нет, она моя, – ухмыльнулся Кедр Файв. – Тебе и с нашими бори не управиться.
Все заржали. Тат, скрыв свое раздражение, покосилась на своего кузена Ларгиора, который молча продолжал играть.
Сандайвер запустила пальцы в свои блестящие волосы.
– Берите себе кого хотите, из этих амбалов, а мне оставьте Анариса.
В ответ послышались насмешки.
– Ты что, метку сделаешь на двери? – фыркнула Моб. – Или приманишь его тяжелой гравитацией?
– Захочет найти что получше, так найдет. – Ее слова подняли на смех, но насмешкам недоставало убежденности. Сандайвер могла иметь на корабле, кого хотела, – и часто имела. «Вся беда в том, – подумала Тат, глядя, как Сандайвер любуется собой в полированной секции обшивки, – что ей гораздо больше нравится натравливать своих любовников друг на друга».
– Надеюсь, Анарис разорвет ее пополам, – буркнул Ларгиор.
Это слышала только Тат. Их, трех бори, рифтеры большей частью игнорировали, если только не хотели чего‑то от них. Или если не возникало нужды в жертвах, неспособных за себя постоять. Тат, как обычно, промолчала.
Ларгиор играл в фалангу с Даугом, крепким, усатым инженером. Тат следила за игрой с парой других рифтеров, стараясь не слушать не умолкающих разговоров все на ту же тему.
Ей было неуютно от сознания того, как хорошо Моррийон раскусил экипаж «Самеди». Он их не знал – во всяком случае, он вряд ли обменялся с кем‑либо из них хоть несколькими фразами. Однако сумел сделать так, что все только и заняты предстоящим нападением должарианцев – даже о розыгрышах позабыли.
Ее внимание привлек новый взрыв хохота.
– Самая умора будет, если тарканцы начнут трахать этих старых чистюль, – выговорила Моб. – Вот бы поглядеть!
– Ну, к этим никого не пустят, – проворчал Хестик.
– А мне вот что интересно, – сказала Сандайвер, все еще глядя на свое отражение, – кто достанется этому уродцу Моррийону?
Тат похолодела. Моррийон бори – напрашивается прямая связь между ним и бори из экипажа.
Но тут Дауг направил разговор в другое русло:
– Он ведь нас предупредил, а мог бы и промолчать.
– Может, он к этому привык, – заметил Гриффик.
– К чему? – ухмыльнулся Кедр Файв.
Последовали новые версии относительно сексуальных предпочтений крупных, тяжелых тарканцев. Ларгиор, закончив игру, перемигнулся с Тат, и они потихоньку улизнули.
Тат при этом испытала большое облегчение. Она терпеть не могла проводить свободное время с другими в рекреации, но рифтеры не любили, если кто‑то держался особняком. Кроме того, ее присутствие там немного уменьшало вероятность оказаться жертвой очередной каверзы.
– Мне надо проверить коммуникатор, – сказала она.
Он кивнул и сел в транстуб, а Тат отправилась в свою каюту. Она слишком устала, чтобы прослушивать запись с датчиков, помещенных капитаном в каюту панархистов, и просто провела поиск по ключевым словам, зная, что интересует капитана. Судя по объему файла, панархисты наговорили много, как всегда, но, судя по отсутствию простейших ключевых слов (война, Эсабиан, инфонетика, Флот), никаких важных тем не затрагивали. «Наверное, опять жевали свою философию», – подумала Тат и выключила пульт. Потом сбросила одежду на кровать, где никогда не спала, надела ночную рубашку и вышла.
Ларгиор и Демерах были у Ларгиора в каюте. Дем уже спал. Лар, посмотрев на Тат, вздохнул и сел, чтобы снять сапоги.
– Как ты думаешь, его не тронут? – спросила Тат.
– Тарканцы‑то? Нет, конечно. Сразу по двум причинам: он всего лишь бори, и на голове у него рана. А этим амбалам главное – подраться.
Тат поморщилась, глядя на яркий багровый шрам на виске у Дема. Раненный при нападении на корабль, на котором братья летали раньше, Дем с тех пор ходил и говорил, как во сне. Хорошо еще, что он по‑прежнему ловко управлялся на камбузе – ни один капитан не откажется от такого тихого, исполнительного работника.
– А мы? – спросила Тат. – Они все‑таки не у себя дома, а на корабле.
Лар кивнул. Выросший в изгнании, он всю жизнь изучал историю и даже знал немного по‑должарски.
– Мы всего лишь слабые, ничтожные бори, поэтому нас не тронут. Надо только держаться подальше от команды. Кто бы мог подумать, как это удобно – быть недостойным даже презрения? – усмехнулся он.
Тат засмеялась, и оба залезли в кровать.
На этот раз братья, чувствуя, что Тат нервничает, без лишних слов положили ее в середину. Дем сонно отодвинулся к стенке. Тат угнездилась между ними. Рука Дема обнимала ее за плечо, щекой она прижималась к мягким волосам Лара, ноги все трое переплели, грея друг друга, и страхи Тат понемногу начали проходить.
Она полежала немного, слыша по дыханию Лара, что он не спит, прошептала:
– Как им может нравиться такое?
– Кому нравиться? И что? – пробормотал Демерах.
– Спи, Дем, спи. – Он послушно засопел, и Тат погладила его руку. Ее переполняла нежность к двоюродным братьям. – Хоть бы у Лютаваэн и папы все было хорошо. Как ты думаешь, теперь должарианцы снова возьмут Бори?
– Не знаю, – шепотом ответил Лар.
– Хоть бы они не вернулись.
Лар переплел ее пальцы со своими.
– Я тоже скучаю по Лютаваэн. И по твоему отцу.
Тат снова, в который раз за год, пожалела, что ее сестра решила остаться с отцом. Но он счел, что слишком стар, чтобы идти в рифтеры, а домой он один, конечно, вернуться не мог. Одиночества бори избегают, когда только могут.
Новая мысль проняла Тат холодом.
– Кажется, я знаю, почему Моррийон спит, задрав ноги на стенку. – Сандайвер и другие покатывались со смеху, когда обнаружили это вскоре после прибытия должарианцев на борт.
– Ну конечно, – ответил Лар, удивленный, что она не сообразила этого раньше.
Тат представила себе, что значит для бори спать одному – и что должны были должарианцы сделать с ним, чтобы отучить от многовековой привычки. Один ночью, в холодной постели, без единой родной души рядом.
Она поморщилась, вспомнив редкие отзывы панархистов о Барродахе и передачи по гиперсвязи, показывающие, что он с ними делал.
Моррийон искалечен телесно, а Барродах – духовно. Подумать страшно, что у них за жизнь. 
– Почему бы ему просто не уйти от них? Ведь он‑то не узник.
– А власть? – пробормотал, засыпая, Лар.
– Да разве у них есть власть? У Последнего Поколения, у тарканцев? Тем, кто наверху, такая жизнь, может, и нравится, но не тем, кто внизу. Почему они не уходят?
Лар не повернул головы, но она почувствовала, что он усмехается.
– Некоторые уходят. Кое‑кто даже остается в живых после этого. Но большинству такая жизнь, похоже, нравится.
Она, думая о предстоящем Каруш‑на Рахали,  выкрикнула:
– Но почему? В этом же нет смысла!
– Для нас. Мы – люди улья, как говорила мне мама. Наша сила в том, что нас много и мы трудимся вместе. А тарканцы, они борются за место в жизни. От этого злость. Сила – единственное средство, чтобы выжить. Гнев и борьба для некоторых людей равносильны сексу, для них уж точно. – Он с усмешкой оглянулся через плечо. – Они не рискуют быть отвергнутыми – просто берут, кого хотят.
Тат скривилась. Да, в этом есть смысл: сама она была слишком застенчива, чтобы флиртовать с посторонними, и ограничивала свои сексуальные игры пределами семьи.
– Мгм, – сказала она. – Нам тоже нравится заниматься любовью, но какое же удовольствие в том, чтобы ломать руки‑ноги?
– Ну, я думаю, они не совсем уж насмерть сражаются, – фыркнул Лар. – Могу поспорить: те, кому это надо, сами выходят навстречу охотнику, точно как наши рифтеры. Если тебе так хочется поговорить об этом, ступай поищи Моб и Хестика.
– Бр‑р, – проворчала Тат, шлепнув его по затылку. – Я сплю. – Она сморщила нос. – Но Быстроруку‑то чего неймется? Скорее бы это кончилось, чтобы работать спокойно.
Лар вздохнул, но не ответил.

23

«ГРОЗНЫЙ»

Вийя, войдя в холодную каюту, посмотрела на два комочка белого меха. Изо рта шел пар, и температура продолжала падать: эйя снова впадали в спячку. Их мысли отошли вдаль, и она вздохнула, чувствуя некоторое облегчение – словно разжались немного тиски, сжимающие череп.
Но в голове толклись другие голоса: трио келли, слишком сложное для понимания; векторная задача Иварда, переплетенная с приятными воспоминаниями. Возникший из прошлого голос Маркхема перелетел от Иварда к Вийе через километр, отделявший ее каюту от классной комнаты, где парень сидел с корабельными мичманами. Этот голос вызвал всплеск горя, который не могло подавить до конца другое присутствие: там, далеко, на той стороне корабля, горела, как звезда в пустоте, четкая психическая метка Брендона лит‑Аркада.
Он думал о ней, и она решила, что пришло время встретиться. Опасность заставляла ее нервы трепетать, но пути назад уже не было.
Она открыла глаза, восстановила внутреннее равновесие и направилась к двери.
Марим сонно спросила:
– Ты куда? Что‑нибудь интересное?
Вийя скривила губы.
– Хочу поглядеть, что Омилов сделал с «Телварной». Пойдем со мной, если хочешь. – Марим, как и следовало ожидать, зарылась обратно в койку. – Ты что, еще не весь личный состав обчистила? – спросила Вийя.
Марим, оперев взлохмаченную голову на руку, усмехнулась.
– Я свое возвращаю.
– Они на это смотрят по‑другому: ведь это рифтеры взорвали у многих из них дома. Имей это в виду.
– А, блин! – Марим спрятала голову под одеяло.
Вийя прошла по узкому коридору мимо пассажирских кают. Большинство из них пустовало: миссия была военная, если не считать ее экипажа и нескольких человек, работавших с Омиловым в проекте «Юпитер». И Мандериана, представителя Верховной Фанессы, единственного, кроме Иварда и Вийи, способного общаться с эйя. Она не сказала ему и нескольких слов с тех пор, как он и Омилов явились в Пятый блок с удивительным предложением: доставить гностора в самое сердце Рифта.
Вийя села в капсулу транстуба и нажала кнопку, приготовившись к ускорению.
Она чувствовала работу тысяч умов на этом огромном корабле. Поборов острое желание увидеть мостик и самой убедиться в обширных возможностях крейсера, она собралась для предстоящей встречи.
Мандериан разговаривал с двумя десантниками. Оба молодые, умные, трезво мыслящие, оба собранные, несмотря на физическую усталость, которую он ощущал на себе.
– Нет, – сказал он, отвечая на вопрос, – мы не вводили понятия срочности в нашу знаковую систему. До сих пор неясно, воспринимают ли эйя время так же, как мы. Возможно, капитан сможет ответить вам более подробно.
Он испытывал легкое беспокойство, будто кто‑то стоял у него за плечом. Он знал, что это не физическое присутствие, да и близость была относительной: Вийя направлялась сюда.
В открытом люке корабля возник силуэт, и Себастьян Омилов тихо спустился по трапу.
– Ну вот, еще с одним покончили, – сказал он, потирая руки, и стал осматривать поддоны с техникой, которую следовало загрузить на «колумбиаду» для установки и складирования. Затем любезно кивнул десантникам, которых назначили сопровождать его экспедицию. – Пожалуй, хватит на сегодня, как по‑вашему? Я лично не прочь отдохнуть.
Десантники, козырнув, удалились, и Омилов спросил:
– Ну, как они вам?
– Неплохо, – сказал Мандериан. – Соларх шо‑Ретвен имеет степень по ксеносемиотике и с согласия Вийи могла бы внести свой вклад в наш банк знаков.
– Который довольно скуден. По крайней мере Верховная Фанесса жаловалась на это перед нашим отлетом.
Омилов задумчиво посмотрел на «Телварну». Мандериан наблюдал за ним, отмечая произошедшие перемены. Теперь статус гностора никогда уже не станет прежним – это неизбежно. Где бы он ни появился, на него смотрят с почтением и даже со страхом. Он как будто не замечает этого, всецело занятый своим проектом, но при этом выглядит помолодевшим на пару десятков лет, и даже после измотавшей всех рабочих смены, длившейся почти семьдесят два часа, взгляд у него ясен и походка тверда.
Выступление в роли Прерогата придало новый смысл его жизни. 
– Может быть, сделаем перерыв? Я бы выпил кафа – или даже кофе, если мы сумеет его раздобыть, – сказал Омилов.
Мандериан, кивнув, заметил:
– Вийя идет сюда.
В этот самый момент огни транстуба уведомили о прибытии капсулы, и люк открылся. Женщина вышла и обвела черными глазами ангар, прежде чем остановить их на обоих мужчинах.
– Капитан Вийя, – произнес Омилов, не спрашивая о причине столь внезапного и позднего визита. – Я так и думал, что вы захотите проследить за установкой всего этого. Перечень вы найдете на коммуникаторе. Я мог бы погрузить это завтра – то есть в день, который считается завтрашним в этом перелетном городе.
Она кивнула, окинула черным взором Мандериана, держась холодно и слегка настороженно, и поднялась по трапу на свой корабль.
Мандериан с тщательно скрываемым юмором подумал, что завтра по должарскому календарю Каруш‑на Рахали,  Звездный Прилив Продолжения Рода. Система Должара далеко отсюда, но символическое притяжение ее четырех лун у должарианцев в крови; ему самому понадобилось двадцать лет, чтобы перестать подсознательно высчитывать следующий срок. «Она знает, – подумал он, стараясь как можно лучше спрятать свои мысли, – и ей ненавистно это знание».
Он до сих пор не мог определить диапазон ее пси‑способностей, но знал, что они очень велики. Возможно, она хочет провести ночь на своем корабле из‑за его удаленности от спальных помещений.
– Ну что, гностор, пойдемте пить каф? – предложил он.
Омилов, склонившийся над поддоном, выпрямился и вздохнул.
– Да‑да.
Они пошли к транстубу, и Мандериану вновь показалось, что у него за плечами кто‑то есть. Он не сразу узнал ауру, а когда узнал, удивился.
Но он не стал оглядываться и благоразумно промолчал, садясь вместе с Омиловым в капсулу.

* * *

Ангар был совершенно пуст, когда Вийя почувствовала присутствие Брендона. Он вышел из мрака на дальнем конце – вероятно, через служебный вход, которым иногда пользовались механики.
Она ждала, стоя наверху у трапа. Они еще не говорили друг с другом после своего свидания в доме Тате Каги на оси вращения Ареса. Старый Профет, продержав ее у себя еще несколько часов, рассказал ей о том, что произошло в кабинете Найберга, и незаметно препроводил ее обратно в Пятый блок.
На фоне обморока эйя и прочих событий, как шоком поразивших станцию, ее отсутствие никому не бросилось в глаза. А четыре часа спустя к ней пришел сам Омилов со своим поразительным предложением.
Брендон подошел к трапу, остановился, глядя на нее, и усмехнулся:
– Разрешите подняться на борт, капитан?
Юмор в рудниках материкового Должара сводился к издевательству над своими врагами. Шутить ее научил Маркхем – руководствуясь брендоновским чувством юмора.
– Нет, – сказала она. – Тебе придется прокладывать дорогу бластером.
Его глаз заискрились смехом, и она окунулась в его эмоциональный спектр, словно в пруд посреди жаркого дня.
– Смертельный поединок, – сказал он, не спеша поднимаясь по трапу. – Скоростные кремовые пирожные на сорока шагах.
Воспоминание о его вдохновенном сражении с солдатами Эсабиана в подвальных кухнях Малого Дворца вызвало у нее улыбку.
– Хотела бы я знать, как тарканцы потом объяснялись с Эсабианом.
– Барродах, конечно, соврал что‑нибудь. Сказал, что против них применили секретное панархистское оружие. И теперь целые команды экспертов пытаются воспроизвести это оружие на случай, если мы вздумаем отбить планету.
– Придется вам тогда разработать противокремовые щиты, – сказала она, постукивая стилусом по планшетке, оставленной ей Омиловым.
Они прошли в рекреацию «Телварны», и Брендон включил пищевой пульт.
– М‑м, – сказал он, изучая меню. – Новый статус Себастьяна творит чудеса: тут значится настоящий кофе.
– Скорее, твой статус.
– Тогда я воспользуюсь им и закажу. С щедрой порцией монтрозовского бренди. Хочешь?
– Нет, – ответила она, быстро водя стилусом. Кофейный аромат наполнил комнату.
Брендон развалился в одном из кресел, держа кружку обеими руками.
– Первая передышка за все это время.
– Все совещаетесь?
– Если бы. – Криво усмехнулся он. – Инспекции, экскурсии, торжественные обеды и снова инспекции. Стараются меня занять, чтобы я не замечал пробелов.
– Я думала, капитан Нг на твоей стороне.
– Так и есть. Поэтому я старательно делаю вид, что не замечаю пробелов. – Он усмехнулся, приглашая ее разделить его шутку.
– Не понимаю.
– Мой статус – это сплошная головная боль. Нг, Найберг, весь Арес, даже Эсабиан знают, кто я такой, но для ДатаНета я остаюсь Крисархом Брендоном лит‑Аркадом. Чтобы изменить это, надо ввести в систему коды высшего уровня. До тех пор я не имею доступа к определенной информации, и они при всем своем желании не могут мне этот доступ обеспечить. Взять хотя бы Геенну. Допустим, прихожу я на совещание. Они вызывают соответствующий файл, требующий сканирования сетчатки, – и, как только в комнату вхожу я, система отказывается работать.
У Вийи возникло три вопроса – и на два, судя по всему, она могла получить ответ.
– Почему ты тогда не остался на Аресе? Ведь это риск – утвердиться у власти и тут же исчезнуть.
Брендон нахмурился, глядя в кружку.
– Не говоря уже о моем собственном желании, мое отсутствие – лучший подарок, который я мог бы сделать Найбергу. Теперь у него есть четкий приказ, который, хочется верить, отдал бы и мой отец, будь он здесь: собрать Флот и приготовиться к полномасштабной атаке на Пожиратель Солнц. Мое присутствие и мой аномальный статус мешали бы там куда больше, чем здесь. У Ареса теперь есть цель, которая, надеюсь, сплотит его обитателей. Поскольку меня там нет, то и новые приказы, от которых одна путаница, отдавать будет некому – пусть отец поступает по своему усмотрению, когда вернется на Арес.
– Значит, остается одна задача: как подойти к Геенне.
– Ага, так тебе это известно? – усмехнулся он.
Она улыбнулась в ответ.
– Я знаю, что капитан Нг строго наказала персоналу мостика и старшим офицерам держаться от меня подальше. Я стараюсь облегчить им задание тем, что держусь подальше от них.
– Но тем не менее кое‑что слышишь.
– Слышу, когда эйя не спят, – пожала плечами она. – Они любопытничают, и им страшно. Но для вашего капитана и ее офицеров я не опасна.
– Чего не знаешь, от того и не страдаешь? Ладно, я никому не скажу.
Итак, мы подошли к моему второму вопросу. На первый он ответил: он останется с панархистами, и с его рифтерством покончено. 
– А что будет, если мы опоздаем? – спросила она.
Его голубые глаза остановились на ней.
– Жаим тоже спрашивал меня об этом – больше никто не осмелился. Я не могу на это ответить – скажу только, что мы должны  вернуть отца. Он никогда еще не был нужен так, как теперь.
Вийя сидела тихо, безуспешно стараясь приспособиться к головокружительной смене его эмоций. Ей вспомнилось, как он подошел к ней на сплэтбольном матче: тогда ей казалось, что он случайно отбился от Жаима, но с тех пор она стала подозревать, что он давно знает о жаимовском датчике, хотя сам Жаим не знает.
«Давайте спасем моего отца!» – сказал он ей тогда.
Значит, он откуда‑то узнал и о ее тайных планах побега. Тогда он еще колебался, но теперь, видимо, твердо выбрал отцовский путь.
Как же теперь быть с ее планами? Если она спросит его прямо, это может вынудить его занять официальную позицию. И потом, теперь еще рано: им предстоят два опасных задания, а после ей нужно вернуться на Арес, чтобы освободить Локри.
А потом... потом...
«Потом я получу ответ на свой третий вопрос».
– Этого никто не знает, – внезапно сказал он, – но в одну из бесконечных ночей, когда я корпел над задачами по навигации, я запустил вирус в аресский ДатаНет. Если он минует все защитные барьеры, которые мой достойный братец, безусловно, натыкал вокруг прерогатив Эренарха, я смогу частично ликвидировать свою аномалию. И обеспечить себе некоторую свободу действий.
Она уже привыкла к тому, что его вопросы и ответы имеют двойной смысл.
«Он хочет сказать, что предоставит свободу мне, и спрашивает, захочу ли я ею воспользоваться».
Она встала и отвернулась, заняв руки планшеткой и стилусом.
Это зависит от того, как ответишь мне ты. 
Но время было не то, чтобы высказать это вслух, слишком рано и при этом слишком поздно.
Он отставил свою кружку и стал у двери, глядя на Вийю. Она спиной чувствовала его взгляд и его вопрос.
Бесконечно долгое время они молчали. Затем он, набрав на пульте команду, закрыл внешний люк и запер его с помощью временного кода. Видя, что она не возражает, он отступил, и она, пройдя вперед, направилась в его каюту.
Наконец‑то они оказались лицом к лицу, с глазами, погруженными в другие глаза. Она ощутила силу его желания и напряглась, как железо, перебарывающее притяжение магнита.
Он улыбнулся краем рта, и она снова обрела дыхание.
– Первый шаг ты, я вижу, делать не станешь.
В его тоне не было вопроса. Когда она была с Маркхемом, первый шаг не имел значения, они думали, что будущее принадлежит им обоим.
– Нет, – сказала она.
И поняла по ослепительной вспышке его эмоционального спектра, что он это знает.
– Пожалуйста, – совсем тихо произнес он, – поставь ту картинку, которую сняла в саду Мандалы.
Она, не отрываясь от его голубых глаз, нащупала знакомые как свои пять пальцев клавиши пульта и набрала код.
Каюта исчезла, сменившись рощей достающих до неба секвой. В зеленых кронах над головой запели птицы. Струя воздуха из тианьги, пахнущая влажной землей и сосной, освежила горячую кожу Вийи.
Он испустил долгий, прерывистый вздох, посмотрел вокруг невидящими глазами и шагнул к ней, протягивая руки.
Она увернулась, запустила пальцы в его темные вьющиеся волосы и отдалась его жадному поцелую.

* * *

За километр от них Мандериан, некогда рахал‑Кестели, а ныне скромный последователь святого Лледдина, преодолел беспокойный сон и проснулся.
Уяснив себе источник своего беспокойства, он встал с постели, преклонил колени на холодном полу каюты, в полной темноте, и закрыл лицо руками.

* * *
«САМЕДИ»

Эммет Быстрорук подался вперед, с затаенным дыханием следя за борьбой полуголой окровавленной Моб, оскалившей зубы и обнажившей нож, и свирепого должарианца в сером мундире.
В начале ночи ничего особенного не происходило: Быстрорук, заранее настроивший датчики панархистов на свой личный код, с разочарованием убедился, что заключенных должарианцы в качестве партнеров по сексу использовать не намерены. Старые и хилые им, как видно, не по вкусу. Потенциальное богатство Быстрорука таяло на глазах. Материал об изнасиловании Панарха он не позволил бы Сандайвер передавать по гиперсвязи – нечего увеселять Братство задаром. Продать чип для узкого круга на Рифтхавене – другое дело.
Затем экипаж начал беспокоиться, поскольку должарианцы со своей половины не выходили. Постепенное осознание того, что для своих дикарских игр они предпочитают своих же соплеменников, привело наиболее извращенных членов команды в негодование. Одно время Быстрорук опасался бунта, но потом Хестику пришла блестящая идея: проникнуть на должарскую территорию самим.
Пока что из вылазки вернулись только двое.
Моб и серый солдат прошли с воем весь коридор, ругаясь, рыча и норовя схватить друг друга. На стенах остались длинные следы крови. Быстрорук, содрогаясь, в сотый раз посмотрел на свою дверь, чтобы проверить, на месте ли готовая к действию плазменная пушка.
В самом крайнем случае он, зная, где прячутся трое бори, может навести на них должарианцев – хотя вообще‑то они нужны ему живыми. По крайней мере Тат. Она одна на борту способна взломать моррийоновский код.
Должарианец тем временем подсек Моб и навалился на нее, тиская своей лапищей одну из ее татуированных грудей. Быстрорук беспокойно заерзал на стуле, глядя, как она вывернулась из‑под солдата и двинула его коленом в пах.
Точнее, попыталась двинуть. Он поймал ее за лодыжку, швырнул на пол и снова взгромоздился на нее. Быстрорук издал тихий стон и воровато оглянулся, словно его кто‑то мог видеть.
Он был почти уверен, что отыскал все жучки, но наверняка знать не мог. Капитан, командовавший «Самеди» до него, был не только крайне подозрителен, даже для рифтеров, но еще и снабдил свою каюту множеством имиджеров, чтобы записывать с разных точек свои игрища с волосатыми парнокопытными млекопитающими, – эти записи он, очевидно, пересматривал, когда лишался очередного любимца.
Быстрорук скривился. Посмотрев эти ролики, он собрал в каюте все одеяла вместе со стенными драпировками и выбросил их в космос. Он придерживался весьма широких взглядов, но даже должарианцы не едят своих партнеров по сексу.
Это Тат, вскоре после того, как Быстрорук взял ее к себе, раскопала закодированные видеосюжеты и показала их экипажу, к бесконечному восторгу всех его членов. Это сразу сделало ее популярной, по крайней мере настолько, что команда долго воздерживалась от мучительной процедуры «посвящения» по отношению к ней и ее родственникам‑бори. Быстроруку это принесло облегчение. Ему уже надоело набирать новых людей чуть ли не на каждой остановке.
С другой стороны, компетентность Тат вызывала в нем беспокойство. Далеко ли простираются ее таланты? Может, она и его коды взломает?
Он выбросил Тат из головы. В данный момент она не может следить за ним, даже если нашла имиджеры: она со своими братьями, или кузенами, или кем они ей там доводятся (Быстрорук находил отталкивающей их привычку спать вместе целыми семьями), прячется где‑то внутри километровой снарядной трубки.
Он облизнул губы, с наслаждением созерцая поражение Моб. И переключился ненадолго, чтобы проверить другие коридоры. Ничего. Моррийон, уж конечно, отсоединил все имиджеры на должарской территории. Быстрорук снова просмотрел все каналы, надеясь обнаружить Сандайвер, преследуемую парочкой тарканцев.
А Хестик где?

* * *

Дрожа от предвкушения, Сандайвер проскользнула на должарскую половину. Тяжелая гравитация, навалившись на нее, несколько погасила ее энтузиазм: в такой обстановке особенно не побегаешь. Разве что удастся заманить объект в ее собственную каюту.
Она знала, где помещается Анарис, но знала и то, что там всегда несут караул два тарканца. Она надеялась, что хоть сейчас их там нет.
Повернув за угол, она услышала топот, а потом долгий, клокочущий вопль. На стене виднелась кровь; сердце Сандайвер заколотилось, но она заставила себя усмехнуться. Итак, охота началась!
Анарис жил в самом конце, в большой каюте. Лишь бы только он не был занят с одной из своих поганых тарканок. Хестик обещал отвлечь Дестаэр, вторую по старшинству в подразделении, а Кедр Файв заявил, что обезвредит всех прочих баб.
Сандайвер, расправив плечи, обогнула последний угол. Гравитация давила на позвоночник, затрудняя походку. Но увидев, что дверь не охраняется, Сандайвер обрела новую энергию и хищно ухмыльнулась.
«Мы введем Каруш‑на Рахали  в моду у Флаури на Рифтхавене».
Странно, что никому это не пришло в голову раньше – трахаться, как настоящие завоеватели. Не спрашивая согласия и не отвечая за последствия.  Какая соблазнительная идея – и почему она не получила более широкого распространения? Правда, чтобы наплевать на последствия, нужны сильные люди, а не слабаки, которые вечно разводят сантименты.
Сандайвер презрительно вздернула губу, подходя к двери Анариса. Уж он‑то не станет рассусоливать о любви, совместной жизни и доверии.
Она запаслась несколькими кодами для отпирания дверей, но дверь Анариса свободно откатилась вбок, и Сандайвер поразило такое пренебрежение.
Перед ней открылась опрятная комната без всяких следов погрома. Анарис, высокий и широкоплечий, сидел за пультом, который явно не был рассчитан на человека его калибра.
Он резко обернулся, и у нее по спине прошел холодок под взглядом его темных глаз.
– Ты чего тут сидишь? – поддразнила она, встав на пороге. – Чего не развлекаешься с остальными? Не встает, что ли?
– Отец украсил моими причиндалами мостик своего флагмана, – сказал он и встал.
Его рост подавлял Сандайвер. От усиленной гравитации и сердцебиения звенело в голове.
Дверь упиралась ей в бедро – Сандайвер немного подвинулась, и дверь закрылась за ней. Она напряглась, но он прислонился к спинке кресла и с юмористическим выражением смерил посетительницу взглядом.
– Еще вопросы есть?
Выходит, его не возьмешь обычными подначками, от которых другие мужики заводятся. Это раззадорило ее еще больше.
– Почему ты не идешь к своим? – Она махнула рукой в сторону коридора, не рассчитала взмаха и больно ушибла руку о дверь.
– Не все должарианцы придерживаются старых суеверий.
– Суеверий? – Она пососала запястье, где уже назревал синяк. Провались она, эта тяжелая гравитация!
Он вздернул плечо.
– А как же еще назвать веру в то, что после драки дети родятся крепче, или что схождение лун продлевает твой пыл, или что сохранение целомудрия в промежутках усиливает боевое мастерство? Конечно, это суеверие. – Он саркастически усмехнулся, показав крепкие белые зубы, в которых никакого юмора не чувствовалось. – Я предпочитаю сам выбирать время, место – и партнершу.
Это было едва завуалированное оскорбление – первое в ее жизни. Ее щеки вспыхнули от гнева – ощущение столь ей незнакомое, что она не сумела с этим справиться. Чтобы отвлечься, она взглянула на экран его пульта и увидела там звездную карту с огнями и светящимися линиями, идущими в одном направлении.
Она сразу узнала эту карту. У Быстрорука была такая же – на ней он старательно суммировал то немногое, что они знали о передвижениях эсабиановского флота. Анарис, похоже, имел доступ к гораздо более обширной информации.
Он переменил позу, и на его лице впервые проявился слабый интерес. Он понял, что она узнала карту, но объяснять ничего не стал, а лениво выключил пульт и шагнул к ней.
Тревога кольнула ее, почти такая же сильная, как боль в запястье. И она выпалила:
– Я никому не скажу.
– Верно, не скажешь, – согласился он.
Тревога превратилась в страх, когда она не увидела на этом сильном лице никакого тепла, никакого зова.
– Ты ведь сказал, что сам выбираешь время, место и партнершу? – с напускной бравадой сказала она.
Холодный юмор в немигающих черных глазах поразил ее, как удар. Она дрогнула и схватилась за дверную кнопку.
Точнее, попыталась. В суставах из‑за повышенной тяжести стреляло, и она поворачивалась слишком медленно. Анарис опередил ее, защелкнув замок.
– И то, и другое, и третье, конечно, не идеально. – Он стиснул ее ушибленное запястье без намека на нежность. – Ну да ничего, сойдет.

24

«ГРОЗНЫЙ»

Пока они ждали коммандера Тотокили, лейтенант‑коммандер Ром‑Санчес уловил в капитане Нг затаенную искру юмора – словно она хотела поделиться с ними какой‑то шуткой, но не могла. Он посмотрел вокруг, уверенный, заметили ли это другие в тактической рубке. Коммандер Крайно уж точно заметил. Хотя его рубленое лицо ничего не выражало, он слишком долго служил под началом Нг, чтобы не научиться угадывать, в каком она настроении. Что до орудийщицы Наваз, Ром‑Санчес так и не разобрался, насколько она чувствительна к чужим эмоциям: всю душу она вкладывала в свою технику, делавшую «Грозный» почти не зависящим от центров снабжения.
Пси‑заградник на столе перед капитаном указывал на важность предстоящего совещания.
«Хочет быть уверенной, что должарианка не узнает наших секретов».
Ром‑Санчес не сомневался, что темой совещания будет подход к Геенне, до которой осталось меньше двух суток.
Геенна.  Какое зловещее слово. Из любопытства Ром‑Санчес отыскал его значение и пожалел об этом. Иллюстрация, работа какого‑то художника, которому не следовало бы давать волю, лишила его спокойного сна: мусорная свалка за стенами древнего города Утерянной Земли, окутанная зловонным дымом, и пламя, ползущее из щелей, где свалены тела преступников, пожираемые голодными собаками... Неужели и в Тысяче Солнц существует нечто подобное?
Перед стартом им сообщили координаты планеты и ничего более. И что еще хуже, в базах данных Флота не имелось никакой информации о Геенне – даже на том уровне, к которому имел доступ Ром‑Санчес. Абсолютно никакой.
Зашипел люк, избавив его от бесплодных раздумий, и. вошел коммандер Тотокили. Как только он сел, капитан Нг включила пси‑заградник, и прибор начал излучать ультразвуковые волны.
– Это совещание проходит под грифом секретности в соответствии с кодексом военного положения. – Она говорила строго официально, но этому противоречила улыбка, приподнимающая уголки ее рта. – Следуя инструкциям, полученным от адмирала Найберга, я пригласила вас сюда, за сорок восемь часов до Геенны, чтобы вы присутствовали при вскрытии секретного пакета.
Крайно по привычке повернул пульт к капитану, но Нг, вместо того чтобы ввести свои опознавательные данные, достала из внутреннего кармана плотный, цвета буйволовой кожи конверт.
– Всегда мечтала это сделать, – улыбнулась она.
Остальные в изумленном молчании смотрели, как она разрывает конверт. У Ром‑Санчеса от треска пергаментной бумаги даже мурашки пошли по коже. Прямо как в историческом сериале.  Он никогда еще не видел приказов, отданных в письменном виде, – и другие, по всей вероятности, тоже.
Нг извлекла из конверта листок бумаги, развернула его, и ее глаза широко раскрылись. Помолчав, она положила листок на стол перед собой и начала смеяться.
Ром‑Санчес, как ни вытягивал шею, не мог рассмотреть текст – он видел только, что все письмо состоит из одной строчки с четырьмя словами, написанной сильным, размашистым почерком. Мало того, что приказ на бумаге, он еще и написан от руки. 
– Блестяще! – выдохнула наконец Нг. – Прямо охренеть можно!
Ром‑Санчес затаил дыхание. Он никогда еще не слышал, чтобы Нг выражалась столь ненормативно. Она, встретившись с ним взглядом, рассмеялась еще громче, и он почувствовал, что покраснел.
– Извините, лейтенант, – сказала она, вытирая глаза. – У вас такой вид, точно ваша матушка исполнила перед вами стриптиз.
– Ну ладно, капитан, – буркнул Крайно. – Дайте‑ка сюда. – Он протянул руку, но Нг убрала листок и сложила пополам. Тотокили был озадачен, лицо Наваз не выражало ничего, но глаза перебегали с Нг на Крайно.
– Нет, Пертс. Слишком большое удовольствие это доставляет – вы скоро тоже его испытаете. Вы все, я уверена, задавали себе вопрос, в чем заключается тайна Геенны, как она охраняется и, главное, как правительству удавалось сохранять эту тайну столько лет. – Присутствующие закивали головами. – Очень просто. Это никогда не вводилось в ДатаНет. Секрет Геенны существует на бумаге и в памяти немногих людей, занимающих посты высшего уровня.
– Значит, придется идти вслепую, – помрачнел Тотокили. – Мне это не кажется столь уж забавным. Не думаю, чтобы там содержалось много информации, – указал он на письмо.
– Там есть все, что нужно. – Нг пододвинула к себе пульт, быстро прошлась по клавишам, и над столом возникла голограмма, очень знакомая Ром‑Санчесу: плоская гипербола с голубовато‑белым солнцем в центре. Коническая часть, густо‑красная близ асимптоты, бледнела по мере удаления от солнца. Шарики и точки обозначали планеты и астероиды, последние были густо насажены по всей системе.
– Система ФФ, – сказала вдруг Наваз. – Узел.
«Ну конечно!» – подумал Ром‑Санчес. Каждый кадет помнил эту проклятую систему ФФ. Задача основывалась на теоретически возможной комбинации гиперпространственной трещины, оставшейся от эпохи более высокой космической энергетики, и солнца с массой в 1,4 раза больше стандартной. В результате получилась система, вход в которую был возможен только в плоскости эклиптики, и даже тогда пространственный скачок допускался только на самые малые расстояния. Из этого вытекала очень интересная тактическая ситуация.
Четвертая планета на голограмме начала мигать, и Ром‑Санчес вдруг вспомнил, как противник на занятии прижал его к той планете и превратил в облако плазмы, не дав совершить скачок. Интересно, какие воспоминания его коллеги сохранили о системе ФФ?
Тут смысл того, что он видел перед собой, стал постепенно доходить до него. Он открыл было рот, но тут Нг развернула приказ и предоставила его для всеобщего обозрения. Там почерком адмирала Найберга была написана одна‑единственная фраза:
«Геенна – это система ФФ».
Взрыв смеха разрядил напряжение. Нет, вслепую им идти не придется: каждый офицер Флота провел по крайней мере один учебный бой в системе Геенны.
Тотокили удивленно покрутил головой.
– Значит, недоставало только этого звена, чтобы разгадать тайну, – все остальное находится в ДатаНете.
– Вот именно, – сказала Нг. – Адмирал Найберг, вручая мне пакет, сказал, что мы будем первым военным кораблем, который войдет в систему Геенны после ее открытия семьсот лет назад.
– Как же туда доставляли преступников? – спросил Крайно.
– За это отвечает какая‑то одна Семья, – ответила Нг, нажав несколько клавишей. – Еще со времен Николая 1.
Планета Геенна на голограмме стала вращаться и вышла на первый план. На ее поверхности стал виден кратер, и масштабные маркеры показали его размер: около шестнадцати километров в поперечнике.
– Если предположить, что схема ФФ реальна, а из послания адмирала Найберга вытекает именно это, то кратер является центром обитаемой зоны.
– Я никогда не понимала, почему эта информация засекречена, – сказала Наваз. – Думала, это просто модель.
– Мы все так думали, – подтвердил Крайно.
– Суть дела в том, – сказала Нг уже без всякого юмора, – что Его Величество могут высадить в радиусе пятисот километров от этого кратера. – Она помолчала. – Если, конечно, рифтерский корабль проберется через Узел.
Наступила внезапная тишина.
– Ведь должарианцы не знают, что это за система... – пробормотал Крайно.
– Быть может, Его Величество им скажет? – предположил Ром‑Санчес.
– Не знаю, – пожала плечами Нг. – И я не могу довериться единственному человеку, который способен пролить на это свет, поскольку он периодически навещает рифтеров, в том числе и темпатку.
Эренарх.  Ром‑Санчес вспомнил, что рассказал им должарианец‑гностор о темпатке. «В сообществе с эйя она выходит за границы темпатии и становится способна читать связные мысли. Пределы ее возможностей нам неизвестны».
Все снова помолчали, думая, не окажется ли их экспедиция напрасной. Потом Наваз сказала:
– Быть может, это теперь уже не имеет значения?
– Что? – спросил Тотокили, но на лице Нг забрезжило понимание.
– Сила этого секрета в его простоте, – пояснила Наваз, – но это также и его слабость. Как только мы войдем в систему, особенно если нам придется вступить в бой с рифтерским эсминцем, каждый на корабле поймет, что Геенна – это система ФФ.
– Вот почему ни один военный корабль не бывал здесь! – воскликнул Ром‑Санчес.
– Да, тайну Геенны сохранить не удастся, – согласилась Нг. – Вы правы: я не пойду в бой, не проинформировав свой экипаж полностью. Никто не знает, кому при чрезвычайных обстоятельствах придется заменить командира. Ну что ж, начнем с самой верхушки. Генц, встретимся здесь же... завтра в восемь ноль‑ноль, чтобы обсудить подход к планете.
Ром‑Санчес, разочарованный, поднялся с места. У него осталось множество вопросов, и он не мог не сознаться себе, что ему хочется присутствовать при беседе Нг с Эренархом.
Наваз вышла в коридор с озабоченным видом.
– Есть проблемы? – спросил ее Тотокили.
– Мы не смогли спасти Панарха при Артелионе, а теперь полагаем, что сможем.
– Но теперь у нас есть приказ, – вставил Ром‑Санчес.
– Да, конечно, – рассеянно сказала она. – Эренарх приказал снарядить экспедицию – ведь это его долг. Но... что, если Панарх сочтет своим  долгом не рассказывать рифтерам об Узле?
– Тогда ему конец, – щелкнул своими короткими пальцами Тотокили. – Но мы увидим, как он погиб.
Ром‑Санчес кивнул. Стандартная процедура включала в себя проверку контрольных станций. Они смогут увидеть, как рифтерский корабль входит в систему, если отойдут от нее на расстояние, равное времени, прошедшему между их прибытием и своим.
Крайно проворчал:
– Что касается того, как Панарх понимает свой долг и как скорее всего поступит, – почему она, по‑вашему, хочет встретиться с Эренархом наедине?

* * *

Марго Нг удивилась тому, как участилось ее сердцебиение, когда дежурный мичман доложил, что Эренарх сейчас будет. Впервые она окажется наедине с этим молодым человеком, окруженным столь противоречивыми слухами.
«Да так ли уж он молод?» – подумалось ей, когда Брендон лит‑Аркад вошел. Во взгляде умных голубых глаз, которыми он окинул ее, не было даже намека на зеленую самоуверенность молодости. Юношеская округлость давно сменилась тонкостью черт, делавшей его лицо таким обаятельным. Годы практики научили его в совершенстве владеть своей внешностью: сплетни, преследовавшие его всю жизнь, сказались только в слегка напряженной складке лба и в тени усталости под глазами.
«Он моложе меня от силы лет на десять – и то вряд ли».
Служба новостей хорошо потрудилась над тем, чтобы поддержать иллюзию его вечной молодости – и сопряженной с этим безответственности. Быть может, это входило в кампанию Семиона по дискредитации младшего брата?
– Ваше Высочество, – с поклоном произнесла Нг, – садитесь, прошу вас.
Последовал обычный ритуал обмена любезностями, в котором она старалась вести свою партию как можно искреннее. Как‑никак, он сознательно отказался от всех своих привилегий – пришел к ней сам, вместо того чтобы потребовать передать всю информацию в его каюту, наскоро приспособленную под покои августейшего лица, а потом заставить ее, Нг, ждать, сколько сочтет нужным.
Его брат именно так и поступил бы с выскочкой Поллои. 
Настало время перейти к делу. Нг взглянула на стюарда, разливавшего кофе, и он молча удалился. Как только дверь за ним закрылась, она подалась вперед.
– Что вам известно о Геенне, Ваше Высочество?
– Ничего, – с готовностью ответил Брендон.
– Значит, мы с вами были в одинаковом положении. – И она подала ему конверт. – Это пакет от адмирала Найберга.
Она проследила, как удивление на его лице сменилось сначала узнаванием, потом весельем и наконец пониманием.
«Он знает, что тайна теперь раскрыта, будь то к добру или к худу. Мне нет нужды говорить об этом, рискуя его обидеть. Как мог Панарх допустить подобную ситуацию? Что было причиной – его занятость, отдаление от сыновей после потери жены или неосознанное желание сохранить прошлое, относясь к Брендону как к мальчику?»
Нг мысленно одернула себя. Как ни заманчиво размышлять над мотивами поступков титулованных особ, сейчас не время и не место этим заниматься. Необычайная проницательность Брендона делает такое занятие опасным.
Она произнесла заранее подготовленную фразу:
– Не может ли Ваше Высочество предполагать, чего нам следует ожидать?
Это был очень тонкий подход к деликатному вопросу, что предпочтет его отец: погубить рифтеров с наследником Эсабиана, а заодно себя и своих советников, или выбрать жизнь – а если так, то почему?
Эренарх ответил так быстро, что она поняла: он думал об этом не меньше, чем она.
– Если они найдут возможность сохранить жизнь, не губя при этом невинных, они будут жить. Самоубийство, возможно, более простой выход, но в нем мало чести: они ведь знают, как нужны нам.
– Так вы не думаете, что он поставит свою жизнь против жизни наследника Эсабиана, Ваше Высочество?
Брендон слегка улыбнулся.
– То есть следует ли считать, что Анарис опасности не представляет? На это не так просто ответить – скажу только, что недооценивать его было бы ошибкой. Но вы должны знать... – Он помедлил и сказал: – Для моего отца Анарис не просто враг.
Нг ждала, надеясь, что ее озадаченный вид побудит его объясниться.
Сначала ей показалось, что никакого объяснения не последует: Эренарх встал и принялся шагать по комнате с кофейной чашкой в руке. Постояв у голограммы, изображающей перемещение эсабиановского флота, он повернулся и сказал:
– Не знаю, смогу ли я объяснить это вам, потому что и сам не до конца понимаю.
– Все, что может прояснить ситуацию, окажет нам большую помощь, Ваше Высочество. – Она постаралась произнести эту общую фразу так ободряюще, как только могла, и он усмехнулся в ответ.
– Мои личные впечатления от Анариса сводятся к игре в кошки‑мышки: он все свое время посвящал попыткам убить меня по причинам, мне неясным, а я в отместку старался выставить его на посмешище. Это продолжалось, кажется, года три, и поскольку конца этому не предвиделось, нас с Галеном услали на Шарванн – якобы для того, чтобы Гален мог учиться в университете.
Нг не знала, чему дивиться больше: тому ли, что Панарх позволил этому так затянуться, или тому, что он услал прочь родного сына, а заложника оставил при себе. Хотя, впрочем, именно такое мышление и характерно для Дулу. Первое – это следствие воспитания, второе – вопрос чести.
– ...так что я никогда, собственно, не видел их вместе, но мне кажется, что отец в каком‑то смысле был наставником Анариса.
– И тот перешел в стан врага?
– Ну нет. – Брендон смотрел куда‑то в пространство. – Эсабиан зарезал бы его, как только тот сошел с обратного корабля, если бы заподозрил нечто подобное. Они всегда оставались врагами, но мне думается, что отец, открывая Анарису нашу историю и философию, надеялся, что тот – несмотря на знание нашей слабости, которую мог использовать против нас, – увезет с собой память о нашей силе. – Брендон взглянул на Нг. – Отец никогда не рассказывал мне об этом – мы виделись недостаточно часто, чтобы беседовать о чем‑то серьезном. Но Гален выяснил, как было дело. – Улыбка Эренарха сделалась жесткой. – Семион категорически возражал. Это было единственное крупное несогласие между ним и отцом, которое не разрешилось в его пользу. Главным образом поэтому он и удалился в свою Нарбоннскую цитадель.
«А я и не знала, какую заметную роль играл в их жизни наследник Эсабиана».
Нг ощутила недоброе предчувствие, но отогнала его и спросила:
– Он был единственный наследник?
Брендон с усмешкой допил свой кофе.
– Нет. Эсабиан имел троих сыновей и двух дочерей. Анарис – самый младший из них. – Он поставил чашку на блюдце с музыкальным звоном. – Вы, наверное, уже догадались, в чем дело? Теперь все остальные мертвы.
– Понятно.
«Моя жизнь связана и с этими людьми тоже...» В памяти всплыла атака на флагман Эсабиана, «Кровь Дола»: десантные катера взяли его на абордаж, и побежденный враг был передан Панарху. Пожалуй, противостояние между двумя наследниками было неизбежно. Это уже случалось и случится снова – и Нг, хотя отвергала эту мысль каждым атомом своего существа, знала, что тоже будет при этом.

* * *
«САМЕДИ»

Последние изменения, поступившие по гиперсвязи, рябью прошли по стратегическому плану, и Анарис откинулся назад, барабаня пальцами по пульту. Они прискорбно недооценили хитрость врага – это становится ясно при взгляде на эти зеленые и красные линии и на размытую голубизну релятивистской неопределенности. Панархисты, несмотря на свое отставание, понемногу вынуждают отца производить передислокацию, указывающую прямиком на Пожиратель Солнц.
Теперь вопрос только в том, как скоро противник, несмотря на медлительность своей связи, поймет, что его стратегия оказалась успешной, и сколько ему понадобится тогда, чтобы найти Пожиратель?
Хорошо еще, что он находится в самой худшей части Рифта. Искать им придется долго.
Анарис быстро прошелся по клавишам, сформулировав запрос Ювяшжту, но тут же скорчил гримасу и стер адрес.
«Беседы с Панархом плохо влияют на мой рассудок». Нельзя ему связываться с «Кулаком Должара», который теперь подходит к Пожирателю Солнц: его первым посланием туда должно стать ритуальное уведомление о завершении отцовского палиаха.
Пожав плечами, Анарис переслал запрос секретарю. Моррийон позаботится об этом. Соблюдая если не дух, то букву. Чисто панархистский подход, усмехнулся он про себя.
Он посмотрел на хроно – Геласаар вот‑вот придет. Анарис быстро припомнил то, что узнал за время их бесед, включая странно настоятельную просьбу Панарха как следует изучить аксиомы. Он почти бессознательно играл со своим дираж'у, и шелковый шнурок отражал его запутанные мысли.
Зазвенел вестник.
– Войдите, – под шипение открываемой двери Анарис встал, перевел гравиторы на нормальный режим и заколебался. Это их последняя встреча наедине – пусть будет так. Анарис оставил на экране стратегическую картину Тысячи Солнц и, чувствуя спиной терпеливый взгляд Геласаара хай‑Аркада, повернулся к нему.
Он сразу заметил, что странная настойчивость Панарха не прошла, а, напротив, еще усилилась. Второе, что бросилось ему в глаза, был возраст Панарха. Это поразило Анариса: впервые он сознательно отдал себе отчет в том, что Панарх стар. Почему?
Не выказав ничего наружно, он предложил Панарху стул, но Геласаар вместо этого направился к пульту. Некоторое время оба молча смотрели на экран, стоя бок о бок.
– Вот видишь – хорошая связь и контроль не всегда решают дело, – сказал наконец Панарх.
– Это всего лишь недостаток стратегического мышления и неполное освоение нового оружия.
– Возможно. – Панарх отвернулся и сел на свое обычное место. – Поразмыслил ли ты над Аксиомами, как я просил?
– Да.
– И что же?
Что‑то в поведении Геласаара вызывало у Анариса легкое беспокойство. Он чувствовал здесь подспудный смысл, которого не понимал.
– Во‑первых, я обнаружил, что Аксиомы делятся на две разновидности: запреты и предписания. И первые работают лучше, чем вторые.
– Как по‑твоему, почему это так?
Это был почти допрос. Анарис помедлил и решил, что скорее, поймет, в чем дело, если не будет противоречить. «У ритуала нет антонимов», – внезапно мелькнуло у него в голове.
– Как вы и говорили, это связано со второй заповедью: «Чем больше законов, тем меньше порядка; нельзя, чтоб система работала гладко». – Анарис сделал паузу. Геласаар терпеливо ждал. – По крайней мере некоторые статьи соответствуют этой заповеди в совершенстве. Например, право разумных существ на неконтролируемый денежный обмен, который мешает отслеживать экономические связи.
– Превосходно, – нейтральным тоном сказал Панарх. Анарху стало приятно, но за этим последовало раздражение. «Он мне не судья».
– А вот цель предписания мне не совсем ясна.
– Цель та же самая, – кивнул Геласаар, положив руки на колени. – Взять, например, аксиому, ограничивающую население онейлов до пятидесяти тысяч. Это правило определяет структуру цивилизации Тысячи Солнц и в значительной степени ограничивает власть правительства.
Во‑первых, пятьдесят тысяч – это самое крупное общество, которым можно управлять демократическим путем, что и делают теменархи в своих Высоких Жилищах. Во‑вторых, в столь маленьком обществе демократия при условии либерального строя почти неизбежна – это гарантируется теснотой личных связей. А демократическая структура стойко противостоит попыткам моего правительства вмешиваться в мелочи человеческой жизни.
– Но планеты гораздо больше, – возразил Анарис.
– И поэтому в Пакте Анархии для них сделано различие. – Взгляд Панарха сделался отсутствующим. – Но даже Пакт не гарантирует полного благополучия: между высокожителями и нижнесторонними растут разногласия, планеты подпадают под карантин... – Геласаар очнулся от задумчивости. – Понимаешь ли ты это, Анарис? – Его глаза выражали неприкрытое беспокойство, и снова должарианец не смог разгадать, в чем дело.
Анарис сильнее, чем когда‑либо прежде, чувствовал раздвоенность своего духа. Его должарское наследие категорически отвергало то, что говорил Панарх. Оно твердило, что подданные должны либо подчиниться, либо умереть. Артелионское же воспитание видело мудрость в действиях, не требующих действия, в чередующихся слоях ответственности и анархии, на которые опиралось панархистское правление.
Он медленно кивнул.
– Лазейки. Всегда надо оставлять лазейки. Если распределить их как надо, власть будет отправляться своим чередом, не встречая сопротивления со стороны тех, кто предпочитает бегство подчинению. Это позволяет тебе пользоваться своей властью конструктивно, вместо того чтобы отвлекаться на борьбу с недовольными.
Геласаар просиял солнечной улыбкой.
– Ты преодолел свое наследие, Анарис ахриш‑Аркад.
Аркад по духу.  Шок и заключенное в нем откровение ошеломили Анариса, и он едва не пропустил следующих слов Панарха:
– Поэтому я дарю тебе жизнь.
– Что? – вырвалось у Анариса, взбешенного столь дерзким заявлением. Геласаар, не отвечая, спросил:
– Далеко ли еще до Геенны?
Анарис посмотрел на него и сказал:
– Около тридцати часов.
– Хорошо, – кивнул Панарх. – Ты говорил, что тебя удивила скудость информации о Геенне в дворцовых компьютерах. Это потому, что ключ к системе Геенны никогда не вводился в ДатаНет – он существует только на бумаге и в памяти нескольких человек. – Он указал на дираж'у, поникший в руках Анариса. – Должарианцы верят, что их судьбой правят узлы – и вся ирония состоит в том, что Геенну тоже охраняет Узел.
«Узел с большой буквы!» – догадался Анарис.
– Гиперпространственная трещина протяженностью около тридцати световых минут возникла в первые секунды Сотворения, и солнце Геенны каким‑то образом удержало ее. Я не понимаю физической природы этого явления – знаю только, что вход в систему возможен только в плоскости эклиптики, и даже тогда скачковыми системами пользоваться крайне опасно. Корабли, пытавшиеся осуществить другие варианты подхода, исчезали бесследно. – Панарх улыбнулся, и Анарис понял, что не сумел полностью скрыть своего изумления. – Там нет ни сторожевых кораблей, ни орудий – на орбитальном мониторе нет вооружения. Страж Геенны – Единосущие.
Анарис обратил невидящий взор на экран, показывающий перемещение кораблей по Тысяче Солнц. Две мысли били у него в мозгу как набат: «Он поистине был моим судьей» и «Мы снова недооценили панархистов». Здесь могла быть какая‑то хитрость, но Анарис знал, что никакой хитрости нет. Моррийон докладывал ему, что рифтерский капитан так и не нашел информации о Геенне, несмотря на все старания. Все сходится. До чего же это просто – сохранить секрет, записав его на бумагу!
Анарис знал, что ответит ему Геласаар, и все же спросил:
– Почему вы мне это рассказали? – Он вызвал по пульту Моррийона: надо немедленно уведомить Быстрорука.
– Я уже говорил тебе: я считал вероятным, что ты будешь лучшим правителем, чем твой отец. Теперь я в этом уверен. – Панарх встал и махнул рукой в сторону пульта. – Если, конечно, сумеешь одержать победу над Флотом, который, очевидно, уступает тебе не настолько, как ты ожидал. – Лицо Панарха стало задумчивым. – Я сожалею только об одном: благодаря этому последнему уроку ты вряд ли повторишь ошибку, недооценивая нас.
Дверь зашипела, открываясь, и Анарис в последний раз без свидетелей взглянул в глаза Панарху.
– Нет, Геласаар. Не повторю.

* * *

– Анарис не верит, что Узел может определить судьбу человека, – сказал Панарх. – И он прав.
Другие собрались вокруг стола, за которым сидел Геласаар. «Итак, он решил пощадить его, – подумал Калеб. – Хотел бы я присутствовать при их разговоре».
Панарх раскинул пальцы по столу – когда он заговорил снова, один палец дернулся.
– Я думаю, все мы согласимся, как следует  мыслящим существам, что судьбу нельзя планировать  и что невозможно бегство  от последствий собственных поступков. Он не делал никаких ударений, говоря с обычными дулускими интонациями. Нужные слова подчеркивало подергивание его пальца.
– Когда  я был молод, – продолжил тем же манером Мортан Кри, – я думал, что меня ждет все самое наилучшее  и что время  в моем распоряжении.
За период их пребывания на «Самеди» такой способ общения сделался их второй натурой, так что ключевые слова, будучи произнесены, сразу выпадали из памяти. Калеб подавил усмешку. Кто бы мог подумать, что политическая выучка ему пригодится и что умение нанизывать не имеющие смысла слова станет единственным средством осмысленного разговора. Он стал слушать дальше.
– (На) (пути) (вниз) (или) (на поверхности), – говорил Карр. – (Весь) (корабль) (нам не одолеть).
– (Согласен). (Короткий рейс), (смешанная команда), – сказал Геласаар. Они уже обсуждали смесь должарианцев и рифтеров на борту и пришли к выводу, что эскорт Анариса призван защищать его и держать под контролем рифтеров; последние осуществляют всю техническую часть, за исключением компьютерных функций – тут должарианцы им воли не дадут.
– (Они) (будут) (держать нас) (в шлюзе) (при стандартной гравитации), – предположила Матильда Хоу. Вряд ли на шаттле есть собственные гравиторы, а рифтерский экипаж не станет терпеть повышенную тяжесть.
– (Тяжелые) (целят) (плохо), – заметила Йозефина Пераклес. – (Можем) (выиграть) (время). – Должарианцы, привыкшие к гравитации на пятьдесят процентов выше стандартной, при нормальной силе тяжести будут стрелять выше цели.
Постепенно план стал обретать форму. В глазах своих тюремщиков они читали только презрение к своей старческой немощи, а Геласаар сказал, что из должарианцев один только Анарис осведомлен о силе кинезики уланшу. Скоро они договорились обо всем, кроме одного.
– (Только) (один) (шанс), – сказал Кри.
– (Нужна) (неожиданность), – пробасил Карр, потирая грудь и морщась. Калебу снова захотелось узнать, что же такое с ним сделали – в каждом его движении сквозила боль. – (Использовать) (их суеверие), – добавил адмирал и закашлялся.
Панарх вопросительно посмотрел на него, и Падраик ответил ему прямым взглядом.
– (Добровольная) (смерть) (и слова) (их) (родного языка). – Адмирал кивнул, отвергая молчаливый протест Геласаара) и обвел взглядом всех узников. – (Ваша) (свобода) (вознаградит) (меня). (Смерть) – (желанное) (избавление). – Он снова закашлялся – хрипло, надрывно.
Панарх медленно кивнул.
Больше говорить было не о чем.

25

«САМЕДИ»

Эммет Быстрорук, ввалившись на мостик, обвел всех грозным взглядом. К его удивлению и некоторому удовлетворению, никто не ответил на вызов – даже Моб, вопреки своей натуре, отвела глаза.
Этот самый карушна не такая уж плохая штука в конце концов.  В свое время он совершил ошибку, набрав себе крутую команду в расчете на большой куш. Свою выгоду он получил, но команда оказалась чересчур уж крутой, а избавиться от нее не представлялось возможности. Но должарианцы оказались покруче.
Он засмеялся, наслаждаясь унижением подчиненных, и сел за командный пульт. Этот урок стоил ему недешево – но, может быть, теперь, если они переживут этот рейс, он сумеет с ними справиться и займет достойное место в иерархии нового рифтерского флота. А если нет, то после этого рейса он сможет набрать себе другой экипаж, который будет его слушаться.
Моб привлекла к себе его внимание, дернувшись, словно от боли. Ее татуированное тело представляло собой сплошную ссадину. В своем клане Драко на Рифтхавене она получит повышение за этот бой и единственная извлечет пользу из своего любопытства к должарским обрядам. Ей еще повезло.
Капитан скорчил гримасу, вспомнив, как Хестика нашли со сломанной шеей и позвоночником в коридоре около должарской половины, а одного механика, изуродованного почти до неузнаваемости, затолкали под пульт в кормовой рекреации. Сандайвер же лежит в койке лицом к стене и говорить то ли не хочет, то ли не может. Быстрорук улыбнулся. Жаль, что он не успел поставить имиджеры, где надо. Но тут на главном экране вспыхнула надпись, от которой его веселость мигом испарилась:

ГОТОВНОСТЬ МИНУС 23.08.40. 

Геенна.  Знакомое напряжение снова овладело им. Хорошо хоть этот говнюк Анарис и его слизняк‑бори не лезут к нему с указаниями насчет подхода. Он сделает это четко: двадцать световых минут вверх и остановка над четвертой планетой.
Четко. Как бы не так. Быстрорук подавил горький смех. После той передачи по гиперсвязи панархисты, наверное, тоже в курсе и не иначе как уже послали в систему Геенны парочку крейсеров.
Люк позади зашипел, и вошел Моррийон.
Что ему тут надо? Бори всегда избегал мостика. Еще одно свидетельство перестановки сил после должарской трахательной кампании? Он‑то сам в ней участвовал или нет? Капитан посмотрел на Тат – на ней синяков не было. Может, Моррийон поимел кого‑то из ее братьев?
Но бори уже подошел к капитану, прервав его размышления. Несмотря на свое физическое уродство, Моррийон вел себя так, будто мостик и все, что тут есть, принадлежит ему.
– Капитан, господин Анарис имеет для вас инструкции относительно подхода к Геенне.
Быстрорук вспылил и хотел приказать бори покинуть мостик, но тот продолжал как ни в чем не бывало, и слова застряли у капитана в горле:
– Нам стало известно, что система Геенны охраняется гиперболической гиперпространственной аномалией протяженностью около тридцати световых минут, и она уничтожает каждый корабль, который к ней приближается, будь то в скачке или в режиме гравитации. Безопасный подход возможен исключительно в плоскости эклиптики.
Первой реакцией Быстрорука было недоверие.
– Это еще что за фокусы? – рявкнул он.
– Похоже, что как раз благодаря этим фокусам панархистам и удавалось защищать планету от вторжения в течение нескольких веков.
Ноющий голос был смертельно серьезен. Быстрорука замутило, когда он поймал полный ужаса взгляд Лассы, заменившей Хестика у пульта навигатора. Она тоже поняла значение слов Моррийона.
«Мы могли бы вляпаться на десять светоминут в зону уничтожения».
Бори, видя замешательство капитана, улыбнулся ехидно.
– Поэтому вам предписывается выйти из скачка за тридцать пять светоминут до Узла и подойти к четвертой планете в плоскости эклиптики на гравидвигателе, пользуясь скачковыми системами лишь в чрезвычайном случае. Вы меня поняли?
Что‑то из сказанного Моррийоном дразнило память Быстрорука, но бурлящее нутро и довольная рожа бори мешали ему сосредоточиться. Капитан чувствовал страх, охвативший всех на мостике.
Он это нарочно, засранец скрюченный. 
– Это все, что вы можете мне сказать? – осведомился Быстрорук, стараясь хоть немного сохранить лицо.
– Это все, что вам следует знать. Или мне, быть может, передать господину Анарису, что вы недовольны его приказом? – Моррийон повернулся с подчеркнутым безразличием и вышел.
После краткого, вызванного шоком молчания команда разразилась руганью и испуганными возгласами – шум мешал Быстроруку сообразить, что же показалось ему таким важным в словах Моррийона.
– А ну, заткнитесь! – заорал он наконец. – Чего раскудахтались, Шиидрины дети? Слизняку только того и надо.
Шум прекратился.
– Ласса, перепрограммируй выход за тридцать пять минут. – С новым приливом злобы он увидел, что она уже это делает – не дождавшись его приказа! Завязать бы ей ноги узлом и закончить то, чего должарианцы не доделали.
Ага, Узел. Вот оно, это слово. Оно и остановило его внимание, но почему?
Наверное, он говорил что‑то слух, потому что Ласса подняла голову.
– Любите голоигры, капитан? – спросила она заискивающе, старясь исправить свою оплошность.
– Голоигры? – Ответ был где‑то рядом, но никак ему не давался.
– Ну да. Есть такая классная боевая ситуация, называется «Узел». Ее во Флотской Академии проходят...
– Узел! – выкрикнул он. – Ах ты зараза! – Его поразило и слово, – которое он знал не по игре, а по блоку информации из МинерваНета, приобретенному по случаю, – и потрясающе умный замысел панархистов: оставить тайну Геенны у всех на виду и тем обеспечить ее сохранность в течение семисот лет.
– Геенна – это и есть Узел, – дрожащим от изумления голосом выговорил он. – Точно. – Быстрорук застучал по клавишам. Мелькание образов на главном экране, показывающее, что идет поиск, остановилось на изображении красной гиперболы с голубовато‑белым солнцем в середине.
– Это он, – сказала Ласса. – Я в это часто играла. Проблема в том, что Узел нестабилен. – Она осеклась и переменилась в лице. – Ничего не выйдет. Это еще хуже, чем задеть радиус во время скачка.
– Заткнись, ты, обормотка, – рявкнула вдруг Моб. – Это в твоей сраной игре так.
Прежняя бравада, к великому сожалению, вернулась к ней.
– Нет, – устало сказал Быстрорук. – Это не просто игра. Это необычайно подробная модель из Флотской Академии – модель того, что, по всей вероятности, является системой Геенны. – Он посмотрел на Лассу. Хоть что‑то светлое: вопреки всякой правдоподобности у него есть навигатор, знающий систему Геенны.
Если только эта паскудная игра соответствует реальности. 
Это как раз в стиле панархистов – подменить кое‑какие детали, так, на всякий случай. Но в банке данных «Самеди» заложена настоящая модель – из Академии.
– То есть как – нестабилен? – спросил он у навигатора.
– Игра – то есть Узел – чувствительна к гравитационным импульсам. Скачковыми на короткие отрезки пользоваться можно, гиперснарядами тоже, а крейсер даже из рапторов может стрелять. – Ласса проглотила слюну и показала на экран. – Но гипербола в каждом таком случае немного уплотняется, и ее поперечная ось укорачивается.
– Ну и? – нетерпеливо понукнул Быстрорук, сверяя свои данные с ее воспоминаниями об игре. Пока что игра в точности соответствовала учебной модели.
– Ну и в конце концов оба фокуса сходятся, и ты уже, не можешь выйти. – У Лассы вырвался граничащий с истерикой смешок. – В этом случае тебе показывают любопытные картинки – на одной из них Узел вытаскивает твой скелет из твоей же задницы.
Моб в ярости взвилась и бросилась на Лассус ножом. Быстрорук среагировал мгновенно. Он не мог себе позволить потерять этого навигатора в такое время. Он выхватил из рукава бластер и лишь в последний момент немного опустил прицел. Своего лучшего скантехника он тоже не хотел терять – а вдруг поблизости затаился вражеский крейсер?
Струя плазмы опалила палубу под ногами у Моб, осыпав ее штанины брызгами раскаленного добела металла. Она взвыла от боли, бросила нож и принялась тушить дымящуюся ткань. Потом, злобно рыча, посмотрела на капитана, но постепенно успокоилась, видя, что он не уступит. Быстрорук скрепился и не отвел, глаз, зная, что если он это сделает, то проиграет бой, несмотря на свое явное преимущество.
Моб пожала плечами и потупилась.
– Я хотела только попугать эту сучку – нельзя же, чтоб она совсем оборзела. Ничего бы я ей не сделала.
– Это точно, – сказал Быстрорук, заставляя себя говорить твердо. – Не сделала бы. – Он стоял неподвижно, пока Моб не убралась за свой пульт; нож она подбирать не стала. Ласса следила за ней, напружинив спину, с темными от ненависти глазами.
Атмосфера на мостике постепенно возвращалась к норме. Быстрорук сел и вперил взгляд в Узел, с убийственной четкостью изображенный на главном экране. Какие секреты он еще прячет, готовясь предать неосторожного мучительной смерти? Внезапно Эммет Быстрорук почувствовал себя очень старым – он слишком долго пробыл в рифтерах и боялся, что истратил весь свой фарт.
Ну нет, еще не весь. Об Узле мы узнали вовремя. А там будет видно. 

* * *

Тат приближалась к капитанской рубке осторожно, не зная, чего ожидать. Его приказ явиться был краток.
Все, кто участвовал в Каруш‑на Рахали  и пережил его, пребывали в дурном настроении и передвигались с трудом, точно от боли. Она слышала о Хестике и механике, но не знала, что случилось со Сандайвер, когда та отправилась к Анарисуи – с тех пор она никому не показывалась на глаза. А уж Моб... сцена на мостике напугала Тат почти до потери сознания: она никогда еще не видела, чтобы Драко так взбесилась, – хорошо, что капитан ее остановил. Тат с кузенами только‑только приспособились к условиям на «Самеди», а теперь все опять изменилось.
Люк открылся, и она заглянула в рубку. Быстрорук сидел там один, глядя на дверь, положив бластер на стол перед собой. Он сделал ей знак войти.
– Я хочу, чтобы ты носила босуэлл, – сказал он. Его длинная унылая физиономия выражала нечто среднее между беспокойством и гневом. – Даже когда спишь.
Тат кивнула. Быстрорук метнул на нее быстрый взгляд и отвел глаза. Он никогда никому не смотрел в глаза, разве что в крайнем случае; вот почему его стычка с Моб была столь удивительна. Но это длилось недолго, а теперь он еще более походил на хорька, чем когда‑либо.
– Не верю я, чтобы этот засранец Моррийон не подгадил чего‑нибудь с нашим компьютером. Работай день и ночь, но взломай его коды. Мы скажем, что ты больна, – никто не узнает.
Она опять кивнула, спрашивая себя, кто же заменит ее в и так уже сократившейся команде мостика.
– Пусть Лар тебя прикроет, – нахмурился капитан. – Меньше будут трепаться.
Тат поняла, что он имеет в виду. Бори все на одно лицо.  Не то чтобы они так уж похожи – просто никто не дает себе труда отличать одного от другого, если от них чего‑то не требуется. Это раздражает, но сейчас не то время, чтобы выражать протест от имени Лара.
– Держи меня в курсе всех своих находок, – сказал Быстрорук. Он посмотрел на хроно и поморщился. – Двадцать часов всего осталось.
Тат шмыгнула за дверь, радуясь, что может убраться от него. Он и всегда‑то взвинченный и странный, после Каруш‑на  совсем обезумел, и Тат боялась, как бы Геенна вовсе не снесла у него крышу.
Сгорбившись, Тат поспешила в сравнительно безопасное убежище своей каюты. Закрыв дверь на кодовый замок, она вошла в компьютерную систему и с черепашьей скоростью двинулась по ее периметру. Терпеливые пробники кода нащупывали аномалию. В конце концов она случайно обнаружила, что Моррийон с дьявольской изобретательностью замаскировал почти всю свою информацию под пробел в пространстве памяти.
Осторожно – сторожевые фаги так и сновали взад‑вперед, выискивая чужого, – она попыталась выяснить, как это ему удалось. Взломать такой массив будет еще труднее.
Наконец, дойдя почти до предела, она заставила себя остановиться и выключить компьютер. Рука отказывалась работать, и погасший экран рябил остаточными образами, терзая воспаленные глаза.
Если она сейчас вернется в систему, то сделает какую‑нибудь глупость и будет поймана. Пора попробовать другой способ.
Она повернулась в кресле, удивившись тому, как затекла шея. Взгляд на хроно ужаснул ее: она просидела за пультом полных девять часов. Было 3.45.
Тат встала, и колоссальный зевок разодрал ее внутренности. С тоской посмотрев на постель, она потерла глаза и направилась к двери.
Критический момент приближался. Она разделяла страх Быстрорука по поводу того, что должарианцы контролируют функции корабля. Не говоря уж о самом Быстроруке – он достаточно свихнулся, чтобы выбросить ее в космос.
Страх придал Тат подобие энергии, которой хватило, чтобы добраться до совершенно пустой рекреации. Она налила себе кружку горячего кафа и, вдыхая ароматный парок, стала думать.
Надо бросать электронную охоту и заняться ловлей в реальном времени. Вот только как отловить Моррийона, чтобы никто об этом не узнал?
От одной мысли войти на должарскую территорию ее бросало в дрожь. И локатором пользоваться нельзя – Моррийон сразу об этом узнает. Тат и себе давно поставила предохранители против слежки.
Но... Тат, прикусив губу, уставилась на кухонный пульт. Есть другой способ: проверить, где он был днем и что заказывал.
С бьющимся сердцем она вывела на экран список.
№ 121‑СД: руфус рисом, геэловый суп, каф‑снитхи, 3,39.
Борийские блюда.
И – она проверила еще раз – заказ он делал прямо отсюда, а не из той рекреации, что ближе к должарской половине.
Из этого вытекает, что он не хотел есть у себя, при тяжелой гравитации. И Тат была уверена, что он никогда не ест со своим господином.
Но на корабле места много. «Думай же, думай», – твердила себе Тат, шагая взад и вперед. Было бы просто здорово, если бы он пользовался тем же укрытием, которое облюбовали себе Тат и ее братья. Там гравитация меняется так, что кажется...
Она остановилась. Почему бы и нет? Он сейчас не у себя, иначе не заказывал бы себе еду на другой половине корабля. И никто еще не видел, чтобы он ел в рекреации, как обычно поступали все остальные.
«И он тоже бори как‑никак, – поэтому должен чувствовать себя комфортно на высоте, как и мы».
Не сказать, чтобы где‑то на корабле были высоты, но есть одно место, которое с помощью воображения может сойти за таковую.
Сначала надо обеспечить прикрытие. Тат заказала себе какую‑то еду, выпила половину кафа и поспешила к транстубу. Когда капсула тронулась с места, она впервые задумалась над тем, что скажет Моррийону, если его найдет. «Мы оба бори, я и ты», – подумала она и ощутила дикий порыв расхохотаться.
Капсула остановилась, и Тат прислонилась к двери, стараясь унять биение сердца. Подышала глубоко, отпила глоток кафа. Ей снова захотелось посмеяться: в реальном времени она умеет хитрить еще меньше, чем капитан Быстрорук.
«Потому‑то я и оказалась на этом корабле. Одна надежда, что выберусь с него живой».
Она закрыла глаза, переборов истерический смех заодно с паникой, и двинулась вперед шаг за шагом, пока не пришла к входному шлюзу длинной снарядной трубки.
Она сразу поняла, что там кто‑то есть, – и этот кто‑то то ли поймал, то ли сам запрограммировал небольшой сдвиг гравитации, благодаря которому ты, сидя на краю люка, чувствуешь себя так, будто у тебя под ногами километровой глубины пропасть. Желтый свет в шлюзовом люке мигал четыре раза в секунду – четверть «же», – и муаровая рябь индикатора оповещала, что изменена не только сила тяжести, но и ориентация.
Тат нажатием кнопки открыла люк, держа поднос с едой в свободной руке, прошла внутрь и увидела, как и ожидала, что задняя стенка шлюза опущена. Она легко перелетела туда и увидела перед собой скорченную фигуру Моррийона. Он смотрел на нее холодно и настороженно, сидя на том, что при нормальной гравитации было бы верхним краем отверстия, свесив ноги в километровый провал, которым при уменьшенном тяготении казалась снарядная трубка.
Тат, приподняв свой поднос, привела сухой язык в движение и растянула губы в улыбку.
– Не возражаете? – спросила она и тут же поняла, что он никогда не ест при других. Выражение, сходное с протестом, заострило его и без того острые черты. У Тат по телу побежали мурашки – как и тогда, когда она сознала, что он спит один. Что же это за бори, который спит и ест в одиночестве?
– Ты же в первом составе, – сказал он. – Почему ты не спишь?
Она пожала плечами и тут же нашлась:
– Половина первого состава числятся больными, как и несколько дублеров. Осваиваю смежные функции по приказу капитана. – И она добавила, не успел он ответить: – Вот посмотрите.
Он напрягся, и она, протянув руку к встроенному пульту, вдруг подумала, что он может быть вооружен. Вот возьмет и убьет ее, а тело выбросит в космос из ближайшего шлюза. Или устроит собственный вариант Каруш‑на Рахали. 
Но он не двинулся с места, и она быстро набрала код, оживив голограмму, сделанную Ларом. Теперь под ними был уже не голый дипласт и сетчатая металлическая дорожка – они сидели на вершине утеса, а рядом шумно рушился в темную пропасть водопад. Звук был хорош: вода очень натурально падала в далекую реку, а тианьги веяло им в лица борийскими запахами: сладуницей, орои, цветом карита.
Моррийон сделал долгий, прерывистый вдох, и его лицо в искусственном солнечном свете напряглось, словно от боли.
– Вам не нравится? – изумленно спросила Тат и выключила голограмму.
Он промолчал, но это явно стоило ему труда. Сердце Тат отсчитывало секунды – тук‑тук, тук‑тук.
– Я только и видел Бори, что на картинках, – сказал он наконец с хрипотцой в тонком голосе. – Не знал, что там есть такие горы.
– Таких нет. Там только холмы и реки. Не знаю, как в пустыне – я улетела оттуда в четыре года. Помню только дома на сваях и одно большое наводнение. Но нам нравится эта картинка.
Она протянула руку и, видя, что он не возражает, снова включила голограмму. Они долго сидели, глядя, как искусственный водопад падает в искусственную реку.
– Вы правда никогда не видели бори в реальности? – осторожно спросила она.
– Только младенцем. – Он как будто пришел в себя. Его еда стояла нетронутой на палубе – точнее, на стене – рядом с ним, но бежать он вроде бы не собирался.
– Кушайте же, – предложила она, чувствуя, что его уверенность немного окрепла. Положение чуточку нормализовалось – насколько могло быть нормальным то, что они двое путешествуют на разных концах этого проклятого корабля, так далеко от родной планеты.
И снова болезненная гримаса собрала его лицо в складки.
– Кстати, спасибо вам, – сказала она, – от меня и от братьев. Вы нас не тронули... – Она махнула рукой, подразумевая прошедший день, и удивленно открыла рот, когда Моррийон покатился со смеху. Он долго заливался тонким, пронзительным хохотом, тряся головой, пока наконец не взял себя в руки. – Что тут такого смешного? Я искренне говорю...
– Что смешного... – Он растянул рот в лягушачьей ухмылке. – Экая ты дурочка, Омбрик.
Ужас, которого она еще не испытывала, накатил на нее.
– Вы хотите сказать...
Его улыбка стала саркастической, и он полностью обрел контроль над собой.
– Нас холостят перед тем, как мы вступаем в Каттенах, в ряды тех, кто служит властителям.
Шок, испытываемый ею, доставлял ему какое‑то странное удовольствие.
– Но... если они не хотят, чтобы вы заводили семьи, почему просто не пользоваться контрацептивами продленного действия?
– Мы проходим через это добровольно. Это служит мерилом нашей силы.
Мерилом того, как ты рвешься к власти при посредстве таких, как Анарис. 
Тат уже оправилась от шока, и ее ум работал на полных оборотах. Она не знала, приведет ли тот разговор к чему‑нибудь полезному, но пока довольно и того, что Моррийон с ней говорит.
«Из‑за своей глупой реакции я тоже кажусь ему глупой. Вот и хорошо – побуду дурой».
– Могу поспорить, что таких нежностей, как анестезия, должарианцы не признают? – сказала она. Он только фыркнул в ответ. – Значит, нам ничего не грозило. Хорошо. А зачем вы предупреждали капитана об опасности для экипажа.
– Чтобы случилось то, что случилось.
– Не вижу смысла. Если бы поубивали еще больше народу с мостика, как бы мы прошли через этот Узел?
– Хотел их занять. Я знал, что большинство из них на нашу сторону не сунется.
Внезапное подозрение отвлекло Тат от основной темы.
– Анарис знал, что Сандайвер придет к нему?
Моррийон пожал плечами, издав смешок.
– За чем пришли, то и получили, не так ли?
Она не могла не признать, что он прав, но вслух этого не сказала. Кроме того, его злорадство заставило ее насторожиться.
Однако разговор на этом закончился: он взял свой поднос и пошел к транстубу.
– Критический момент близок, – сказал он Тат через свое кривое плечо. – Советую тебе приготовиться. – Это напомнило ей о ее первоначальной цели, но он уже ушел.
Тат обмякла, тупо глядя на гипнотизирующие струи водопада.
«Я так ничего и не узнала».
Внезапно проголодавшись, она принялась за еду, припоминая разговор с самого начала.
Так ли уж ничего? Теперь она увидела в новом свете и Моррийона, и Барродаха. Они спят одни, едят одни, не могут заниматься сексом.
Боль, угрозы и жажда власти толкнули их на этот путь, превратив в жалкие маленькие пародии на должарианцев. 
Да, да. Она чувствовала, что нащупала что‑то. Моррийон говорит, как должарианец, и ведет такой же образ жизни, но заказывает себе борийскую еду. И она вспомнила его первую реакцию на ее водопад. Как боль...
Как освобождение от боли. 
«Вот оно», – подумала Тат, поднимаясь на ноги. Она прошлась по клавишам, восстановив нормальную гравитацию и стерев все следы их пребывания.
Моррийон – как, возможно, и все бори на службе у должарианцев – поневоле живет жизнью своих хозяев, но наверняка позволяет себе легкие отклонения, будучи уверен, что его не поймают. Есть пути, которыми должарианцы брезгуют, – даже в компьютерной технике.
Тат бросилась к транстубу, забыв о сонливости.

* * *
ГЕЕННА

– Летит!
Хриплый крик часового словно током пронизал освещенный факелами двор. Солдаты и слуги бросились врассыпную. Напьер Ут‑Комори, памятуя о своем достоинстве, не спеша укрылся за каменной колонной. Какой‑то небольшой предмет пролетел по предрассветному небу над крепостной стеной и с мокрым шлепком плюхнулся в пыль.
Однако за этим ничего не последовало. Ни споротокса, ни яркой вспышки негасимки, ни даже роя кусалок. На орудийных платформах за парапетом послышался скрип разворачиваемых катапульт, визг тетив, и машины с грохотом разрядились.
– Прекратить огонь! – заорал сержант, и наступила тишина. Напьер так же неспешно спустился во двор, к упавшему снаряду. Обеспокоенные глаза следили за ним со стен; кто‑то поплатится за то, что подпустил так близко войска Лондри Железной Королевы и ее сторонников.
Предводитель клана Комори поддел предмет одетой в броню ногой. Это была голова его легата, Урмана Лиссандира; черви уже кишели в пустых глазницах и ползали по рукояти сломанного меча из каменного дерева, торчащей изо рта.
«Зато мы сохранили его сталь, и преданность Лиссанда мне теперь обеспечена – по крайней мере за их ненависть к Железной Королеве можно поручиться».
Напьер скрестил руки на груди и посмотрел на небо, где первые лучи восходящего солнца горизонтально пронзали пыльный воздух над Домом Комори. Осада началась. Но если верить послу тазуроев, держаться им придется недолго.
Точно в ответ на эту пыль в ноздри Напьеру ударил запах протухшего жира. Он обернулся и увидел низенькую, скрюченную фигурку Арглебаргля. Утыканный перьями фетиш в его носу болтался перед оскаленными в улыбке гнилыми зубами. Ростом тазурой был всего в три четверти метра, но почти так же широк, и его засаленное одеяние не скрывало могучих мускулов и громадного, твердокаменного брюха.
Арглебаргль окинул взглядом высокого вождя Комори и голову, лежащую в пыли перед ним. Его ухмылка стала еще шире.
– Железная Королева шлет нам лакомый кусочек прямо к завтраку.
Желудок Напьера взбунтовался, но он любезно кивнул дикарю. Еще в самом начале их переговоров он сообразил, что тазурой любят подшучивать над обитателями Кляксы – даже имена у них шутовские. Они не называют чужим настоящих имен и выдумывают взамен клички позаковыристее. Чем выше дикарь по рангу, тем смешнее у него имя, и наивысший их восторг – заставить чужаков произносить это всерьез.
Но сейчас Арглебаргль, или как там его звали на самом деле, не совсем шутил: тазурой жили далеко за пределами Кляксы, в мелких кратерах, оставленных осколками Звездопада, где имелось достаточно микроэлементов для поддержания человеческой жизни, и они были каннибалами. Свои жертвы они варили в огромных чугунных котлах – символах своего богатства, и котлы эти никогда не опорожнялись. Напьеру не хотелось даже думать о том, каков может быть на вкус пятисотлетней давности суп из человечины. Неудивительно, что от тазуроев так воняет.
– Извини, мой высокий гость, – сказал Комори, – но боюсь, что мать Узмана воспротивится этому.
Арглебаргль заржал, окатив Напьера зловонным дыханием.
– Скажи старой суке, что я ей отдам половину мозгов.
Напьер с облегчением отвернулся, когда подбежала адъютант и отдала ему честь.
– Капитан Арбаш докладывает, что небольшой артиллерийский отряд противника отступает от перекрестка дорог. Он полагает, что у них есть потери. – Она смотрела то на тазуроя, то на своего капитана.
– Хорошо. – Напьер подтолкнул голову ногой к молодой женщине, на лбу которой виднелся кастовый знак стерильности. – Отдай это Лиссанд, матери Урмана, и скажи, что я разделяю ее горе и ее гнев.
Она, кивнув, осторожно взяла гниющую голову за волосы и пошла прочь, держа руку на отлете, оставляя за собой след из червей.
Арглебаргль пожал плечами с деланным разочарованием.
– Слишком давно не пробовал я изысканных блюд нашей кухни. – Ученое слово, блеснувшее в его речи подобно гаума‑жемчужине в навозной куче, еще раз напомнило Напьеру, что нельзя недооценивать этого нелепого с виду дикаря – ум у него первоклассный, и он может говорить не хуже любого легата, если захочет. – Но ничего, – продолжал Арглебаргль. – Ночью вернулся один из моих нетопырей. Шлегманнигль с ордой будет здесь через два или три дня – и уж тогда мы свое возьмем. – Он махнул подбородком в сторону стены, через которую им перебросили голову Урмана. – Тазурои попируют на славу!
«И Кратер получит удар, от которого никогда не оправится. – Напьер посмотрел, как тазурои топает прочь, оглядывая укрепления. – И тебя тоже ждет сюрприз, мой засаленный дружок».
Мало того, ночью хирург радостно доложил ему, что изолятка опять беременна – и, похоже, снова двойней!
Ядовитые лучи Шайтана коснулись верхушки стены, и Напьер Ут‑Комори, прищурившись, вздохнул полной грудью.
Победа будет на его стороне – он это чувствовал.

26

«САМЕДИ»

– Критическое время,  – сказала Ласса почти неслышно из‑за сирены, подтвердившей ее слова.
Тат из‑за пульта прищурилась на экран, передающий ей, что происходит на мостике, – капитан открыл этот канал по ее просьбе.
– Моб! – рявкнул Быстрорук. Он не попадал в кадр имиджера, но в голосе слышалась тревога.
Драко быстро застучала по клавишам.
– Сканирование следов не обнаружило.
Тат затаила дыхание: ее аргус засек разбросанный код, соответствующий критическому положению. Моррийон! 
Преисполнившись свежей энергии, она забросила кодовый невод в сторону адресов, указанных аргусом, – невод слишком тонкий, как надеялась она, чтобы его обнаружить.
– До светила 35,2 светоминуты, 33 отметка 75. – Пальцы Лассы бегали по клавишам. – Начинаю навигационный поиск. – Тат слышала, как стрекочет навигаторский пульт – компьютер искал четвертую планету. Даже если в системе Геенны есть маяк, полагаться на него нельзя.
Тот поиск, который вела сама Тат, пока не включил никакой тревожной сигнализации – уже хорошо. Окно на ее пульте пульсировало в такт с работой генератора ключевых слов; она подключила его к борийскому историческому чипу, который дал ей Лар, когда она рассказала о своей гипотезе.
«Мне сдается, ты права, – сказал он, порылся в своем шкафчике и дал ей этот чип. – Ни один должарианец не станет копаться в борийской истории – и рифтеры тоже. – Он вздернул губу. – Во всяком случае, не наш экипаж».
Тат присмотрелась к окну повнимательнее: поиск шел уже среди концептуальных ассоциаций второго порядка, генерированных познавательными схемами нейраймаи  – пока безрезультатно.
Пульт Лассы издал трель.
– Планета обнаружена, системная марка 2‑70. Орбитальный радиус 23 светоминуты.
– Курс на системную марку 2‑70, плюс тридцать пять светоминут, – приказал Быстрорук. – Лавируй, сколько потребуется, чтобы удержать нас подальше от Узла. Моб?
– Если я что‑то найду, ты первый узнаешь, – буркнула Драко.
Тат вернулась к работе. Они почти не замечали времени, за которое «Самеди» совершил серию скачков, приведших их в точку на плоскости эклиптики, в тридцати пяти минутах от солнца системы, которая была ближе всего к Геенне. Желудок Тат жгло от крепкого алигрианского чая, испытанного стимулирующего средства всех программистов Тысячи Солнц, и глаза болели. Но разгадка была рядом – Тат уже чувствовала присутствие Моррийона. Внезапно ее пульт защебетал, и открылось еще одно окно. Прилив адреналина заставил Тат выпрямиться. Один из ее наживочных фагов обнаружил нестандартный чистящий вирус. Должно быть, моррийоновский – тот замаскировал свой массив, сделав его невидимым для стандартных чистильщиков системы. Но ни одна программа не сработает, если не вернуть использованное пространство обратно.
Тат поспешно застучала по клавишам. Да! Она напала на один из файлов Моррийона. Она перевела его в стазис и начала осторожно вытягивать из него заголовок, опасаясь самоубийственного кода и битобомб. Отделив заголовок, она подключила битовый поток к нейраймаи. Сейчас она кое‑что узнает!
Сирена зазвучала снова, и что‑то на мостике привлекло внимание Тат. Быстрорук сидел выпрямившись, в своем командном кресле, и по повороту его головы она поняла, что он смотрит на главный экран.
– Тридцать пять до системы, наводка на 2‑70, – доложила Лаоса. – Курс на Геенну.
– Здорово грязная система, – сказала Моб. – Контроль повреждений, доложи.
Гальпурус за своим пультом прошелся по клавишам своими маленькими руками, нелепыми по сравнению с мощными бицепсами.
– Щиты смогут выдержать одну десятую «це» – или чуть побольше. Выше абляция пойдет неважно – можем даже воспламениться.
Необычность ситуации на миг отвлекла Тат от ее работы – впрочем, вскрытие моррийоновского чистильщика шло в основном автоматически. «Самеди» пойдет в систему Геенны в реальном времени, на одной десятой световой скорости, полагаясь на экраны для защиты от грязи и льда, сконцентрированных, согласно законам орбитальной динамики, в эклиптике. Никто не пошел бы добровольно на пробег в реальном времени: корабль в обычном пространстве слишком уязвим, и потом – это так медленно!
Красная роза расцвела перед глазами Тат, и голос Быстрорука сказал по нейросвязи: (Пока ничего?) 
(Я напала на след.)  Интересно, чувствует ли он по босуэллу ее усталость и возбуждение. (Скоро дождемся.) 
(Хорошо бы. До Геенны двадцать часов ходу – если крейсер появится, его щиты позволят ему идти куда быстрее нашего. Пока этого не случилось, я хочу выкинуть должарских гадов из компьютера.) 
Он отключился и отдал у себя на мостике приказ перевести скачковые на четвертый тактический уровень. Двигатели взвыли и смолкли, швырнув их в систему Геенны, в пасть Узла, на скорости 31000 километров в секунду. На главном экране Тат видела щиты, мерцающие под натиском звездной пыли; вспышки возникали там, где поля Теслы сжигали более крупные частицы. Тат вздрогнула: век бы не видеть ничего подобного.
Она вернула свое внимание к пульту. Если она не преодолеет власть Моррийона над компьютером, одному Телосу известно, что ей еще суждено увидеть перед смертью.

* * *
«ГРОЗНЫЙ»

Сигнал тревоги прожег путаные сны Марго Нг, и она была рада проснуться. Она прилегла на эти несколько часов исключительно из чувства долга, но сон не принес отдыха ни уму, ни телу.
Все еще под властью полных стресса сновидений она встала, приняла горячий душ для прояснения мыслей и оделась. Испытывая странное чувство нереальности, она особенно тщательно проверила, правильно ли застегнуты пуговицы и хорошо ли сидит мундир. Еще несколько часов – и она либо предстанет перед Панархом, либо отправится с новым Панархом назад.
Высокая политика.  Она покачала головой и отвернулась от зеркала. Выше уж некуда – и никого не волнует, нравится тебе это или нет. Марго с угрюмой улыбкой отправилась выпить кофе. Политика хуже грязи – если уж она пристала к тебе, от нее уже не отмоешься.
Став на сторону Эренарха, она нажила себе врагов среди самых влиятельных Дулу Панархии. Взять Архона Шривашти, уступившего собственную планету черни. Хороший правитель из него бы получился! Да и другие не лучше.
Со вздохом посмотрев на свой завтрак, она поняла, что не сможет ничего проглотить. Что ж, раз уж она ввязалась в политику, надо все делать, как полагается.
Она включила свой коммуникатор.
– Узнайте, пожалуйста, не может ли гностор Омилов уделить мне несколько минут для консультации.
Она знала, что адъютант передаст ее просьбу точно в тех же выражениях, без всяких командных интонаций.
Марго заставила себя что‑то съесть, одновременно слушая доклад Крайно о текущих событиях. Все системы функционировали нормально; осталось меньше часа до входа в систему.
Через несколько минут явился Омилов. Вид у него был усталый, но собранный. «Он заметно изменился», – подумала Нг, когда он вошел. Взгляд, осанка – всё было гораздо моложе, чем у человека, к которому она привыкла. Странно: то, что они оба пережили недавно, обычно делает людей старше, но на Себастьяна Омилова эти события оказали прямо противоположное влияние. «Живительная сила действия», – кисло подумала Нг.
– Скоро мы войдем в систему Геенны, – поздоровавшись, сообщила она. – Не хотите ли присоединиться к нам на мостике?
Он удивленно и, как ей показалось, обрадованно вскинул веки, но тут же под влиянием какой‑то задней мысли придал лицу выражение вежливой благодарности.
Интересно, что он хотел сказать в первый момент. Нг попыталась его поощрить.
– Там, правда, будет немного тесно – Эренарх тоже намерен присутствовать. Сначала я хотела просто подключить вашу каюту к мостику, но, поразмыслив, решила, что на вашем месте предпочла бы находиться на месте событий. – Ее интонации имели слегка извиняющийся оттенок.
Омилов поклонился.
– Так и есть. Я очень вам благодарен. Сам я не смел попросить, но...
– Но что же? – подбодрила она. Он набрал воздуха и решительно сказал:
– Я все‑таки собирался просить вас о подключении и о том, чтобы... некоторым лицам разрешили вместе со мной следить за развитием событий.
– Только не рифтерам, – засмеялась она.
– К сожалению, без них не обойтись. Я обсуждал это с Мандерианом. Он выразил желание, чтобы сообщество, представленное келли, эйя и двумя рифтерами, получили возможность наблюдать за гееннскими событиями – если они того захотят.
Нг искренне удивилась. Она ни разу не слышала, чтобы такая просьба высказывалась где‑то за пределами религиозной сферы. «Интересно, о чем еще умалчивает Омилов», – подумала она и кивнула. Она слишком многим обязана этому человеку – он еще мало запрашивает взамен.
– Хорошо, так и сделаем. Но нет необходимости, чтобы все они толклись у вас в каюте. Используем одну из классных комнат, чтобы они могли видеть все на большом экране. Я распоряжусь прямо сейчас.
Омилов снова поклонился, и на сей раз его благодарность не имела никаких примесей.
– Критическое время, – объявил лейтенант Мзинга. – 37 светоминут до светила, 40 отметка 0. Модель системы ФФ показывает, что скоро мы окажемся в пределах светоминуты от монитора.
Точка их вхождения представляла собой компромисс между наиболее вероятным курсом «Самеди» и сравнительной близостью орбитального монитора. «Посмотрим теперь, насколько мы удачливы», – подумала Нг.
– Оповещение, свяжитесь с монитором. Проверьте, записан ли импульс вхождения.
– Есть связаться, – ответила мичман Выхирски.
Мостик притих в ожидании ответа – слышались только едва заметные вздохи тианьги. Нг чувствовала присутствие Брендона лит‑Аркада у себя за правым плечом, хотя тот не шевелился и не произносил ни звука.
Нг поморгала усталыми глазами и сосредоточилась на своей задаче. Еще две минуты – и пульт оповещения отозвался трелью на ответ монитора.
– Импульс вхождения записан 16,4 часа назад за 35 светоминут до светила, 33 отметка 75, признаки соответствуют эсминцу альфа‑класса. Три минуты спустя записан скачковый импульс. Последующие следы указывают, что судно следует по системному градусу два‑семьдесят, что соответствует текущему положению Геенны.
– Вот гады, – выругался Крайно. – Здорово они нас опередили.
– Дальнейших данных нет, – доложила Выхирски. – Система слишком грязна, чтобы уловить что‑нибудь еще, пока мы не подойдем ближе.
Ром‑Санчес рядом с ней работал со своим пультом.
– Поскольку они не знают, что мы идем следом, могу поспорить, что они пойдут в реальном времени, чтобы не потревожить Узел. Но «альфа», учитывая всю эту грязь и лед, не может идти быстрее одной десятой – значит, до планеты они доберутся где‑то через час. Наши щиты допускают примерно три десятых...
– И тогда мы прибудем к Геенне спустя четыре часа после высадки Его Величества, – закончил Крайно. – Нам придется идти на абордаж, чтобы узнать, в каком месте они это сделали.
– Но если мы поставим поля Теслы на такой высокий уровень, это может вызвать опасную нестабильность Узла, – подхватил Ром‑Санчес, посмотрев на Нг. – Такая нестабильность может помешать даже коротким тактическим скачкам, а мы не можем надеяться избежать гиперснарядов на одном только гравиманеврировании.
Нг поразмыслила и спросила:
– А нельзя ли совершить серию коротких скачков, чтобы побыстрее добраться до места?
– Нет, – ответил Ром‑Санчес. – У «Самеди» щиты поставлены на максимум, поэтому они уже порядком взбаламутили систему. Придется идти в реальном времени. – Он скорчил гримасу. – И не забывайте, что когда они начнут пускать гиперснаряды, даже если мы не будем этого делать, Узел станет еще нестабильнее.
Что‑то вертелось у Нг в голове – что‑то, связанное с ее годами в Академии. Нет, не модель ФФ. Ей друг вспомнился Стиргид Арменхаут, убитый при Артелионе, – с чего бы?
Внезапно она поняла и воскликнула:
– Траловая цепь! – Арменхаут применил против нее этот маневр в одном учебном бою – он вел астероид за своими радиантами, чтобы прикрыть слабое место в защите корабля. Но она все равно его победила, заслужив его стойкую неприязнь и прозвище «О'Рейли Бортовой Залп».
– Что?
Нг, не отвечая Крайно, вывела на экран проекцию системы и увеличила ее. Мигающий огонек остановился на газовом гиганте, лежащем чуть за пределами влияния Узла.
– Навигатор, проложите курс к троянской точке Номера Шестого, ближайшей к Геенне. В процессе движения к ней найдите мне астероид около четырех кэмэ диаметром и подведите нас к нему на траловую дистанцию. Коммандер, – обратилась она к Ром‑Санчесу, – на какой максимальной скорости мы можем без риска совершить тактический скачок, достигнув Геенны?
Он озабоченно сдвинул брови, но вскоре нашел ответ:
– Единственный тактический скачок с одной десятой «це», возможно, не взбудоражит Узел выше критического уровня. Разве что у рифтеров хватит ума растрясти его нарочно – тогда есть опасность, что мы не сможем остановиться и вступить с ними в бой. – Он взглянул на главный экран. – Астероид вам нужен для прикрытия?
– Стабильная гравиэнергия Узел не потревожит, верно? – заметила Нг.
– Чуть‑чуть всколыхнет, но фокусы сместятся ненамного. – Ром‑Саичес ухмыльнулся. – Ничего себе будет зрелище, если смотреть из системы – им покажется, что на них несется сверхновая.
Загудели скачковые системы, и Нг сказала:
– Вот и хорошо. У них будет время поразмыслить о том, что же случится, когда мы встретимся. Они такой же номер выкинуть уже не смогут, а значит, от нас не уйдут. – Она посмотрела на экран. – Когда мы с ними закончим, они с большой охотой расскажут нам, где высадили узников.

* * *

Мандериан нажал на вестник у каюты Вийи и Марим. Ментальный шорох сказал ему о том, что его сканируют, после чего дверь открылась. Он вошел. Внутри было холодно.
Из людей присутствовала только Вийя. Мандериан почувствовал мимолетное облегчение, но подавил его.
Та, Что Слышит,  – просемафорили ему эйя. Это у них, видимо, было нечто вроде игры – почему бы иначе они находили такую радость в том, чтобы подтверждать очевидное? Или они таким путем укрепляли свой контакт с физическим миром?
На столе лежал образчик их рукоделия. Вийя сидела рядом с непроницаемым лицом, замкнув свой разум, но глаза выдавали усталость. Эйя, указав на одну из фигур своего макраме, просемафорили что‑то, чего Мандериан не понял, потом показали на переборку и произнесли на пальцах: Мы слышим. 
Тогда от Вийи пришла волна недовольства, смешанного с недоверием – реакция столь бурная, что Мандериан был вынужден прислониться к стене. Но заслон тут же вернулся – так быстро, что это выбило гностора из колеи.
Он посмотрел на Вийю, подавляя собственный эмоциональный отклик.
– Этим знаком они обозначают Эренарха?
– Да.
Эйя тихо зачирикали. Мандериан, сложив одно с другим, понял, что она использует их для подслушивания мыслей Брендона лит‑Аркада. Интересно, знает ли он об этом?
Проблемы, связанные с этим союзом, фейерверком вспыхнули у Мандериана в мозгу и погасли. Он подумает об этом после.
Теперь они оба знают, что Вийя пыталась смотреть на вещи глазами Эренарха и что ей очень не нравится, что Мандериан это знает. Но он, давно уже научившись терпению, сказал только:
– Капитан провела для нас в классную канал связи с мостиком. Скоро корабль войдет в систему Геенны.
Она колебалась. Мандериан подумал, что, будь ее соседка по каюте на месте, Вийя, возможно, отказалась бы сразу. Надо будет и над этим поразмыслить.
– Хорошо, пойдемте, – сказала она.
Эйя последовали за ними. Вийя шла молча, настороженно. Внимание Мандериана отвлекали маленькие инопланетяне – они работали руками почти беспрерывно, упоминая порой не только об очевидном, но и о таком, чего Мандериан не видел и не слышал, и это очень беспокоило его.
Он пытался осмыслить множественность их восприятия, и это, как всегда, нарушало его внутреннее равновесие. Посматривая на свою спутницу, такого же человека, как он, Мандериан спрашивал себя, как же ей это удалось – и расскажет ли она когда‑нибудь о том, что узнала.
Когда они вышли из транстуба, из‑за угла вдруг выскочил Ивард и бросился к ним.
– Критическое время, – выдохнул он. – Мы...
В этот момент по кораблю прошла вибрация, извещающая о переходе на режим реального времени. Ивард открыл было рот, но Вийя опередила его, сказав спокойно:
– Это ненадолго, чтобы они могли связаться с монитором.
Так и оказалось: на пути в классную Мандериан ощутил внутреннюю дрожь – они снова вошли в скачок. Ивард взахлеб делился своими впечатлениями о размерах мостика, о флотской форме, о Нг и ее команде. Мандериан поддакивал, не слушая его: гностора сейчас куда больше занимало наблюдение за своими спутниками.
Они прошли мимо рядов пустых пультов к удобным мягким сиденьям перед огромным экраном. Ивард, перескочив через спинку дивана, устроился рядом с троицей келли, которые тихо заухали, гипнотически поводя своими шейными отростками.
Мандериан испытал нечто среднее между заинтригованностью и тревогой, увидев, как эйя ответили им с помощью пальцев, подражая их движениям. Обе группы успешно разрабатывали собственную сигнальную систему.
Вийя тем временем села, по‑прежнему не говоря ни слова. Мандериан посмотрел, как эйя устроились рядом и внезапно замерли, уставившись на экран. Ивард прислонился к связующей Келли, рассеянно поглаживая ее ленты, а келли гладили его шейными отростками.
Мандериан взглянул на экран как раз вовремя, чтобы ощутить третий и еще более мощный толчок реакции: Эренарх, стоящий позади капитана, мельком посмотрел на имиджер и тут же отвел глаза.
Это было столь мимолетное движение, что Мандериан едва не упустил его, а на мостике наверняка и вовсе никто не заметил. Но Эренарх явно дал понять: он знает, что за ним наблюдают.
«Он знает, что мы здесь. То есть не мы, а Вийя», – поправил себя Мандериан и от души пожалел, что здесь нет Элоатри, с которой он мог бы это обсудить.
Он одинок, и все размышления придется отложить на потом.
Корабль снова вышел из скачка.

* * *
«САМЕДИ»

Дверь в рекреацию зашипела, и все разговоры смолкли. Люфус Капнифер у автомата забыл о горячей чашке кафа, которую держал в руке, увидев на пороге Моррийона. Бори, оглядевшись, вошел в комнату легкой, слегка шаркающей походкой и молча сел за стол в середине.
Рифтеры, бормоча извинения и стараясь не встречаться взглядом с помощником Анариса, поспешно ретировались.
Люфус хотел последовать за остальными, но Моррийон задержал его у двери, сказав:
– Люфус Каннифер, останься. – Его ровный голос говорил о том, что он уверен в повиновении.
Люфуса проняла дрожь. «Он знает, что никто не посмеет перечить ему после того, что они сделали с Хестиком и Согом».
– И вы тоже, Нисах Ан‑Жайван. Подойдите сюда. – Женщина двинулась к нему через комнату, а все прочие, кто еще оставался, хлынули вон, напирая на механика Оглторпа Баггула, который замешкался в дверях. Моррийон и его поманил к себе.
– Тебе доверена особая честь, – сказал Моррийон Люфусу. – Ты поведешь шаттл, который доставит Панарха и остатки его Малого Совета на Геенну. Это твой экипаж, – показал он на двух остальных, – не считая трех тарканцев. Шаттл возьмешь в ангаре правого борта. Мы выйдем на орбиту примерно через четыре часа, после чего вы отчалите.
Моррийон встал и вышел, не оглядываясь.
Трое рифтеров переглянулись, и Каннифер расплылся в ухмылке, охваченный восторгом. «Вот он, случай, которого я ждал всю жизнь!»
– Чего‑чего?! – воскликнула Нисах. Ее визгливый голос действовал Канниферу на нервы.
– Этот уродец только что вручил нам билет с «Самеди» и корабль в придачу. – Каннифер радостно потер руки. – Можете себе представить, сколько мы получим на Рифтхавене за съемку того, как толпа изолятов разрывает Панарха на куски?
У Нисах отвалилась челюсть, а в глазах появился расчет.
– Думаешь, они малость с ним позабавятся?
– То ли до того, как убьют, – Багтул облизнул свои мокрые губы, – то ли после.
Каннифер скривился. Он видел порночипы из коллекции Багтула – сам он предпочитал живых партнеров. Он пожал плечами.
– Тем больше солнц мы загребем.
– А нам эти гееннцы не опасны? – нахмурился Багтул.
– Не‑е, – презрительно протянула Нисах. – В информации о системе ФФ сказано, что у них там нет металла, кроме как в том большом кратере – у них не может быть оружия, о котором бы стоило беспокоиться. Одни копья да камни, небось. Щиты это запросто выдержат.
– Представляете, как Панарху всадят кой‑куда каменный наконечник? – захлебнулся Багтул, забыв о своем страхе.
Какое‑то время все молчали. Каннифер догадывался, что они, как и он, подсчитывают будущие прибыли. Только придется остаться на планете сколько понадобится, чтобы изоляты успели обнаружить чистюль. 
– Багги, помнишь твой чип, где чистюльские сучки оказались на астероиде? – Говоря это, Каннифер дотронулся до носа и уха, намекая этим универсальным жестом на возможные жучки.
– Ну? – недоуменно отозвался механик.
– А помнишь, почему так вышло? – В видеофильме механик повредил двигатели, чтобы воспользоваться бедственным состоянием своих жертв.
– Ну, – помолчав, ответил Багтул.
– Хреново это – такая поломка. Но на имиджеры она не влияет.
– Угу. – В голосе механика появилось понимание. – Классная была история. В следующий раз, как буду на Рифтхавене, спрошу старого Скроггера, нет ли у него чего‑то в этом роде.
– Вот‑вот. – Каннифер повернулся к Нисах. – Смотришь такое, и прямо отрываться не хочется.
На ее лице тоже забрезжило понимание.
– Клево, – медленно проговорила она. – Прямо обалденно. Надо, пожалуй, пойти в шаттл, проверить системы. Там придется немного потрудиться, если я правильно понимаю.
Каннифер кивнул, и все трое вышли. Он прямо‑таки видел перед собой груды будущих солнц.

* * *

Эммет Быстрорук расхаживал по своей каюте, нервно покусывая мякоть большого пальца. Он сознавал, что надо бы поспать – до Геенны оставалось меньше четырех часов, – но не мог. Он точно занюхал целый стручок флигианского снежного чеснока – нервы вибрировали, словно двигатель при перегрузке.
Оказавшись у пульта, он нажал несколько клавишей, но тут же стер команду, не закончив ее. «Если я буду все время прерывать Тат, она никогда не добьется толку». Его бесила такая зависимость от маленьких бори, но это лучше, чем положиться на милость другого бори, секретаря Анариса.
Он еще немного повозился с тианьги, но потом решил, что дальнейшее усиление транквилизирующих запахов превратит его в зомби. Посмотрел, что делается на мостике: система стала еще более замусоренной. Модель системы ФФ, полученная им из МинерваНета, показывала, что это происходит из‑за астероидов, влекомых в Узел газовыми гигантами системы и перемалываемых там в гравий и пыль. «То же самое ждет и „Самеди“, если мы не будем бдительны». Но пока что сканирование Моб говорило, что Узел вроде бы не реагирует на их присутствие.
Хорошо и то, что крейсера поблизости не видно. Хотя как знать. Система такая грязная, что даже такой большой корабль можно не обнаружить, пока он не подойдет совсем близко.
Быстрорук отошел от пульта. Может, панархисты еще ничего и не знают. Он надеялся на это. За последние часы он несколько раз тренировался с моделью ФФ и готов был повторить это, но он с болезненной ясностью сознавал, что с капитаном, который эту самую модель проходил в Академии, ему не тягаться.
Он вздрогнул, когда зазвонил вестник. В глазок он увидел бесформенную фигуру Моррийона, и гнев с новой силой вспыхнул в нем, когда он понял, что бори всегда знает, где он находится, – иначе бы тот пришел на мостик, а не в каюту. А вахтенные не сказали бы бори, где он есть, не предупредив сначала капитана.
Быстрорук втянул в себя воздух, пытаясь рассеять страх, и сказал:
– Открыто. – Дверь зашипела, и Моррийон вошел, держа в руке какую‑то бумажку.
– Мы прибудем к Геенне меньше чем через четыре часа, – начал бори. – Как только расстояние позволит, вы должны будете уничтожить карантинный монитор и занять его синхронную орбиту – это ближайшая синхронная точка к центру обитаемой зоны. Там вы переведете заключенных на шаттл, уже приготовленный с правого борта.
Приготовленный?  Без ведома капитана? Нагнав на экипаж страху своими сексуальными играми, должарианцы, как видно, совсем перестали соблюдать приличия. Или это пощечина Моррийона в отместку за розыгрыши, которые ему устраивали?
– Вот список экипажа. – Бори протянул листок Быстроруку, который молча смотрел на посетителя, наливаясь кровью. Слегка улыбнувшись, Моррийон положил листок на стол.
– За ссыльных, разумеется, отвечают тарканцы. Вам о них не нужно беспокоиться. Экипаж шаттла я отобрал из вашего второго состава, чтобы не подрывать надежности корабля в случае каких‑либо происшествий.
– Происшествий? – прохрипел Быстрорук, частично обретя контроль над своим голосом, когда ярость, вызванная лицезрением бори, немного утихла. Неужели Моррийон думает, что это старичье способно справиться хотя бы с одним тарканцем?
– Модель системы ФФ не содержит информации о том, на что способны жители Геенны. Вы должны быть готовы уничтожить шаттл, если господин Анарис отдаст такой приказ.
Значит, бори и о системе ФФ успел пронюхать. Что еще ему известно?
– Заключенные будут переведены на шаттл за час до прибытия. Держите экипаж наготове. – Бори повернулся и вышел, не дожидаясь ответа.
Капитан трясущейся рукой взял листок. Он чувствовал, что в словах Моррийона есть какой‑то подспудный смысл, но слишком устал и взвинтился, чтобы его отыскивать. Он просмотрел список, но выделил только одно имя.
Каннифер. Этот родную мать за кружку кафа продаст. Быстрорук никогда не доверял ему ответственных постов, хотя тот был хорошим пилотом – он органически не мог не жульничать. Интересно, что умудрится Каннифер выжать из этого задания. Попытается, поди, заснять, как гееннцы расправляются с Панархом.
Ну что ж, делать нечего. Он, капитан, больше не хозяин на своем корабле. Он смял листок и посмотрел на пульт. Теперь все зависит от Тат.

* * *

Над люком в ангар шаттлов горел желтый огонь, и Геласаар, войдя туда, воспрял духом. Это было не просто облегчение от возврата к нормальной гравитации после перехода через должарскую часть корабля, а ожидание чего‑то светлого, радостного. Чем бы ни закончились последующие несколько часов, тягостному бездействию пришел конец. Бывшие правители Тысячи Солнц снова, пусть даже в последний раз, станут хозяевами своей судьбы.
Пока их вели к шаттлу, он посмотрел на других и увидел, что они испытывают нечто сходное. Даже Падраик Карр, которого кашель мучил теперь постоянно, держался бодро. Поймав взгляд Геласаара, он дернул краем рта.
Анарис стоял у трапа в шаттл со своим секретарем‑бори. Тарканцы поставили узников перед сыном Эсабиана, и Геласаар прервал свои размышления.
По знаку Анариса двое охранников повели остальных вверх по трапу, оставив только Панарха.
– Палиах моего отца завершается, Геласаар хай‑Аркад, – сказал Анарис. – Уроки окончены.
– Обучение завершается только вместе с жизнью, – ответил Панарх. – Обратное тоже верно: когда человек перестает учиться, значит, его смерть близка. – Он посмотрел Анарису в глаза. – Я своего обучения не завершил.
Тень улыбки тронула уголки губ Анариса.
– Я тоже.
Он протянул руку – на его ладони лежали два кольца. При виде их сердце Геласаара затопила амальгама эмоций, не испытанная им прежде. Одно кольцо, простой золотой ободок, было обручальным; второе. Перстень Феникса, мог носить только царствующий Аркад. Геласаар медленно взял их с ладони Анариса.
Надев их на привычное место, он посмотрел на должарианца. Никто другой не уловил бы, но Геласаар не мог ошибиться: это был слабый проблеск сожаления.
Самого недолжарианского из всех чувств. 
Геласаар улыбнулся, поклонился, как равный равному, и пошел вверх по трапу.
Палиах Эсабиана завершился, но победил не Эсабиан.

* * *
ГЕЕННА

Разведчик трясущимися руками поднес кружку ко рту. Царапина, оставленная стрелой у него на лбу, казалась черной при свете факелов. Когда он выпил, его взгляд оживился: успокаивающее вино оказало свое действие. Лондри и остальные в молчании выслушали его доклад, нарушаемый только треском костра и скорбным завыванием зубастого нетопыря неподалеку.
– Как, по‑твоему, когда, подойдут тазурои? – спросила наконец Лондри.
Он вытер губы.
– Те, на кого я наткнулся, – только передовой отряд. Если они следуют своей обычной тактике, главная орда будет здесь часов через тридцать, а то и раньше.
– Спасибо, Ланнехт Нолсон. Ты хорошо сделал свое дело. Скажи квартирмейстеру, чтобы накормил тебя и дал ночлег.
Разведчик отдал честь и ушел – гордость придавала легкость его усталым ногам.
Железная Королева обвела взглядом тех, кто сидел с ней у огня, и остановилась на Тлалоке Ут‑Ацтлане.
– Если у тебя есть какие‑то идеи, господин Ацтлан, теперь самое время.
– Все, что я мог бы предложить, уже сделано, королева. – Ацтлан расчесал пальцами косматую черную бороду. – Мы удерживаем всю возвышенность, за исключением замка Комори, артиллерия хорошо размещена, и заслон наших объединенных сил не допускает проникновения с флангов.
– Будем надеяться на чудо, – сказал Гат‑Бору. – К примеру, на то, что стены Комори рухнут.
От внимания Лондри не ушел неприязненный взгляд, которым обменялся Тлалок с ее генералом. Гат‑Бору категорически возражал против нынешнего развертывания сил: он признавал выгодность занятой позиции, но испытывал беспокойство от мысли, что Комори могут ударить на них во время боя с тазуроями.
«Думаю, он не верит в то, что Ацтлан справится с комори». Близкие соседи вроде Комори и Ацтлана обычно бывают злейшими врагами, но Гат‑Бору в этом не убежден.
Лондри посмотрела на далекие звезды. Неужели и там царит обман и предательство? Она не могла в это поверить, несмотря на рассказы Степана. В Тысяче Солнц так много всего – за что же им драться?
– Хорошо еще, что Алина Погодница обещает на завтра безветренный день, – сказал Степан. Он тоже, видимо, приметил красноречивый взгляд. – Это усилит действие споротокса.
У тазуроев не было артиллерии, и это делало химическое и биологическое оружие, созданное обитателями Кляксы, особенно эффективным.
– Сталь и мускулы, – сказал Тлалок. – Артиллерией можно поколебать врага, но сталь и мускулы решают все.
С ним никто не спорил.
Лондри поднялась. Они давно уже обо всем переговорили, и только доклад разведчика затянул их беседу.
– Теперь нам всем надо отдохнуть, иначе дело решит не сталь и мускулы, а нехватка сна.
Зевок прервал ее речь. Она запрокинула голову, потянулась и застыла пораженная: на южном небосклоне вспыхнул ослепительный свет. Ярче любой звезды, он разгорался все сильнее – в лагере стало светло, как днем, и ей пришлось заслонить глаза. Крики ужаса раздались вокруг. Им вторили хриплые вопли с окрестных деревьев – корбы, гнездившиеся там, взмыли в сияющее небо. Люди, сидящие у огня, повскакивали на ноги в изумлении и страхе, но свет стал гаснуть и померк совсем, оставив на небе медленно тающий отблеск.
– Карантинный монитор, – сказал Степан с удивлением и надеждой в голосе. – Кто‑то его взорвал.
– Что это значит? – спросила Лондри. Неужто их долгому заключению пришел конец?
– Не знаю, – медленно выговорил Степан.

...Скоро вспыхнет огонь в небесах, 
И тогда друг и недруг пойдут за тобой 
Против крепости, павшей во прах. 

Голос Гат‑Бору, произнесшего это, был необыкновенно глубок. Он опустил руку на рукоять меча.
– Вот и началось.

27

Шаттл пересек терминатор и погрузился в ночь, направляясь к востоку против ее течения. Люфус Каннифер вытер потные руки о штаны.
– Видишь что‑нибудь, Нисах?
– Яйца Прани, Люфус! – Второй пилот, видимо, не умела разговаривать тихо, без визга. – До посадочной зоны добрых десять тысяч кэмэ. «Самеди» дал нам координаты инфракрасной концентрации – там и сям.
– Как думаешь, что там такое, Нифф? – спросил по коммуникатору Багтул из машинного отделения.
– Какой‑то бой, вероятно. Что еще они могут делать, не имея металла и техники?
– Эх и здорово! – возликовал механик. – Такого видео еще не было.
– Заткнись, Багти. Слишком много ушей.
– Да ладно. Этот говнюк не понимает уни.
– Ты уверен?
По голосу Багтула стало слышно, что он отвернулся от коммуникатора.
– Эй ты, Шиидрина задница! Ты небось хрен двумя руками держишь? Вот видишь, – сказал Багтул в микрофон, – никто из них не сечет по‑нашему.
«Так‑то оно так, – подумал Каннифер, – но рисковать все‑таки не стоит. Кто знает, что насовал сюда этот гад Моррийон».
– Все равно хватит трепаться.
Остаток полета прошел в молчании. Каннифер не мог выносить визгливого голоса Нисах и потому не заговаривал с ней, а Багтул, несмотря на свою браваду, видимо, чувствовал себя неуютно при тарканце, загромождающем маленький машинный отсек. Задуманное ими было опасно, даже если программы, наспех вставленные ими в компьютер, удержат тарканцев в шлюзе. Интересно, как Багтул намерен управиться со своим?
Каннифер посмотрел, что происходит в шлюзе, который загодя снабдил имиджерами. Все спокойно. Панархисты сидят у переборки и тихо разговаривают своими певучими голосами – он не разбирал половины из того, что они говорили. Притом они не всегда пользовались уни. Двое тарканцев держали их под прицелом – можно подумать, старики сейчас достанут из носа бластеры и начнут стрелять.
Шаттл пересек горную цепь, служившую, по сообщению навигаторского пульта, границей обитаемой зоны.
– Кое‑что появилось, – сказала Нисах. – Курс три сорок пять. Большое количество тепла – есть высокотемпературные точки, но в основном температура тела. – Голос у нее от волнения стал еще пронзительнее. – Похоже, ты был прав!
Каннифер, ведя шаттл по предписанному курсу, увидел на горизонте зарево костров. Их были тысячи!
Потом снова темное пространство и снова огни, раскиданные вокруг большого каменного здания, которое едва просматривалось на инфракрасном экране. Первые огни, видимо, принадлежали какой‑то группе, которая шла ко второй. Возможно, это просто подкрепление. Каннифер пожал плечами. Разницы вообще‑то никакой, но если это два вражеских лагеря, зрелище будет что надо.
«Вот тут и сядем».
Он повел шаттл вниз, объявив по связи:
– Захожу на посадку.
Гул двигателей внезапно сменился скрежетом, и шаттл тряхнуло. Каннифер, посмотрев на Нисах, ткнул мизинцем в воздух, и она застучала по клавишам, вызывая «Самеди».
Все шло но плану.

* * *

Хозяин котла Сильная Рука из Наклонных Скал, известный Сырым как Шмегманнигль, чувствовал, как ритм Танца бьет у него под ногами, вселяя в него уверенность в победе и в свежем мясе. Он притопнул, высоко поднимая колени, и послал свой боевой клич Древним, глядящим на него из своей небесной обители; его воины подхватили клич тысячами глоток.
Колдун подбросил еще охапку древа ненависти в пылающий огонь. Повалил дым, и Сильная Рука втянул его в себя. Скоро придет рассвет – тогда они ринутся через холмы на ненавистных Сырых и пожрут их. Быть может, даже и каменный дом возьмут, если Когтистый Язык сумел усыпить Комори своим красноречием.
Краски лились из его головы, расцвечивая все вокруг под гром огромных барабанов, обтянутых человечьей кожей. Он впился зубами в собственную руку и обезумел еще больше от железистого вкуса крови.
Скоро настанет время вывести пленника, чтобы тот присоединился к Танцу и стал пиршеством для тазуроев, поделившись своим мужеством с воинами клана Наклонных Скал. Сильная Рука надеялся, что этот умрет хорошо: кому же приятно есть труса.
Земля затряслась у него под ногами.
– Айя! – возликовал он. – Мир содрогается перед тазуроями!
Рокот усилился, сопровождаемый воем, какого Сильная Рука еще не слышал.
– Дракон! – завопил колдун, указывая на небо. Воины яростно взревели, потрясая оружием, и угловатое чудище промчалось над головой, оставляя за собой огненный хвост.
Но приступ безумия прошел, и вождь тазуроев понял, что это такое.
– Нет! – закричал он. – Это Небесные Люди! Если мы захватим Упавшего, Сырые из Дома Комори дадут нам железа и мяса!
Упавший был хорошим рычагом против временных союзников.
Охваченные свирепой радостью, тазурои с криками повалили из лагеря вслед за огнем, спускающимся за дальние холмы.

* * *

Коммандер Тотокили воззрился на экран бета‑двигателя, словно на врага. «Будь его воля, он дал бы машине пинка», – подумал мичман Левкади, но никто не может подойти к двигателю ближе, чем этот имиджер: поле пространственного напряжения смертельно для всех форм жизни выше вируса.
Коммандер работал челюстями, и ежик волос у него на голове шевелился. Его прическа служила предметом многих шуток в кают‑компании для младших офицеров, но теперь это зрелище не казалось Левкади забавным. Когда щетина Тотокили ходит таким манером, следует ожидать, что кого‑то перекинут задницей через радианты.
В конце концов коммандер шумно выдохнул воздух и отвернулся. Левкади склонился над пультом, но недостаточно быстро.
– Статус! – рявкнул Тотокили.
Краем глаза Левкади видел, что другие офицеры и рядовые в инженерном отсеке рьяно взялись за работу.
– Компенсация масс удовлетворительна, сэр. Все три двигателя перенастроены в пределах единицы минус одна пятая.
– Чему улыбаемся, мичман?
– Н‑ничему. – Тотокили поднял бровь, и Левкади поспешно добавил: – Но ведь у нас получилось – и даже быстрее, чем просила капитан Нг.
Главный инженер дернул уголком губ.
– Да, получилось. – Он посмотрел на контрольные показатели. – Но один Телос знает, что будет, когда включатся скачковые. Этот булыжник увеличил массу корабля практически вдвое.
Левкади промолчал. Пессимизм Тотокили был хорошо известен – коммандер всегда ориентировался на худшее, чтобы не сглазить.
– Инженерный отсек – мостику, – сказал Тотокили в коммуникатор. – Говорит Тотокили. Мы готовы, капитан.
– Отлично, коммандер, – ответила Нг. – Приготовьтесь к скачку.
– А ну, не стойте столбом, обормоты! – внезапно взревел Тотокили. – Слыхали приказ? Если кто‑нибудь хлопнет ухом, десять или двенадцать тонн камня рухнут через переборку прямо на нас. Так что шевелитесь!
Марго Нг усмехнулась, услышав первую часть тирады Тотокили, – потом коммандер опомнился и отключил связь.
– Похоже, в инженерном все нормально, – хмыкнул Крайно. Нг кивнула.
– Обнаружение, есть следы?
– Нет, сэр. Они, вероятно, используют узкий луч, а в системе слишком много мусора, чтобы определить утечку.
– Хорошо. Навигация, введите нас внутрь – пятый тактический уровень, выход в 32 минутах от – светила на одной десятой «це».
– Скачковые включены.
Впервые на крейсере, чья масса обычно гасила неприятные ощущения, Нг испытала распирающий голову скачковый переход. Скачковые системы застонали. У Нг по спине побежали мурашки – она еще не слышала, чтобы двигатели издавали такой шум. Корабль содрогнулся, и накатила тошнота, прошедшая так быстро, что Нг не поняла, реальное это чувство или отклик на протест «Грозного», подвергшегося неимоверной перегрузке. Новое содрогание – и корабль вышел из скачка.
– Скорость одна десятая «це», – дрогнувшим голосом доложил Мзинга.
Несколько человек на мостике шумно вздохнули. Нг их не упрекала.
Главный экран заполнила темная масса астероида, плотно сидящего теперь в фокусе всех трех передних рапторных башен. Его края ярко поблескивали от звездной пыли и льда, бьющих в него со скоростью 31000 километров в секунду. Раскаленная, как солнце, плазма по краям тут же растворялась: это выглядело, как полное солнечное затмение, только светило имело не круглую, а неровно‑овальную форму.
– Абляция в пределах ожидаемых параметров, – доложил мичман Лофтус за одним из инженерных пультов.
– Телос! – выдохнул Ром‑Санчес. – Хотел бы я знать, как это выглядит из глубины системы.
– «Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику...» – торжественно произнес Себастьян Омилов. Нг повернулась к нему вместе с креслом, и он улыбнулся. – Простите, капитан. Я рылся в книге, которую дала мне Верховная Фанесса, и эта фраза привязалась ко мне. Тогда она еще не казалась пророческой.
– Все в порядке, кавалер Омилов. Как раз подходит. – Чувствуя, что напряжение на мостике немного разрядилось, Нг спросила: – А о чем эта книга?
– По словам Верховной Фанессы, люди спорят об этом уже пять тысячелетий, – засмеялся Омилов. – Но та часть, из которой я взял цитату, повествует о конце света.
– Как раз кстати, – мрачно улыбнулся Крайно.
Омилов приподнял бровь.
– Это почему же, коммандер?
– Минут через десять, когда волновой фронт этой «большой звезды» дойдет до рифтеров, им наверняка покажется, что этот самый конец настал.

* * *

Тат дрожащими пальцами взяла ампулу, в десятый раз за последний час. Дипластовый, в красную полосочку цилиндрик поблескивал в притушенном свете каюты. Она очень не любила пользоваться мозгососом при работе с компьютером – он не только вызывал привыкание, но и создавал чувство изоляции, ужаснее которого для бори ничего нет.
Но теперь у нее не оставалось выбора. Даже монитор, показывающий мостик, излучал напряжение и страх. Быстрорук нервно похрустывал суставами пальцев, и плечи Моб дергались при каждом звуке.
Пульт Креста загудел.
– Это Нисах.
– Что у них там еще? – буркнул капитан, и навигатор шаттла появилась в окне на главном экране.
– Поломка двигателя, капитан. – Женщина смотрела не в объектив, а куда‑то вбок. – Люфус говорит, что сесть мы сядем, но пройдет несколько часов, прежде чем мы сможем взлететь.
– Дай сюда Каннифера!
Она оглянулась, сказала что‑то пилоту и потрясла головой.
– Ему надо сажать шаттл.
– Каннифер, ты, говеный, Логосом трахнутый сын Шиидры, если это опять твои штучки... – Тут Быстрорук захлебнулся, поскольку на экране открылось еще окно, и в нем возник Моррийон.
– Какие‑то проблемы?
Нисах в другом окне побледнела.
– Небольшая поломка двигателя, – процедил Быстрорук. – Все под контролем.
Моррийон отвернулся от экрана и быстро заговорил по‑должарски. Он говорил с кем‑то на шаттле, используя параллельный канал связи! Тат замолотила по клавишам: еще один разбросанный код, и еще! Этого ей, пожалуй, хватит. Она запустила еще два детекторных агента в открывшееся ей пространство.
Из машинного отделения шаттла раздался панический крик, который услышали и на мостике «Самеди». Тат узнала голос Багтула.
– Ты что делаешь, зараза... – Затем голос смолк, послышался глухой стук, и другой голос с сильным акцентом сказал на уни:
– Шиидрина задница, говоришь? Может, я кое‑что и держу двумя руками, но с тобой и одной управлюсь. – Раздался треск, и стук прекратился, а голос заговорил по‑должарски. Миг спустя Моррийон заявил:
– Ваши рифтеры совершили акт саботажа, надеясь выиграть время и заснять предсмертные судороги панархистов. Убитому технику это удалось лишь частично: на ремонт потребуется не более четырех часов.
Нисах на экране отчаянно завертела головой и подалась вперед. Тат догадалась, что она работает со своим пультом.
– Если запрешь пульт, тебе это не поможет, – сказал Моррийон. – Но если шаттл с нашими людьми благополучно придет обратно, я передам вас вашему капитану, а не тарканцам. Капитан, – обратился бори к Быстроруку, – подготовьте снаряд для взрыва на поверхности, двадцать мегатонн. Если они совершат нормальную посадку, но через четыре часа не взлетят, уничтожьте шаттл. – Его уродливое лицо перекосилось в усмешке. – Пусть снимают – авось пригодится. – И его окно на экране погасло.
– Капитан, сделай же что‑нибудь! – Каннифер наконец появился в кадре, чуть не плача.
– Ничего я не сделаю, Люфус, пока не приведешь шаттл назад. – И Быстрорук отключил связь.
Тат отложила ампулу и вернулась к работе. Время еще есть; мозгосос она прибережет до тех пор, пока действительно не останется выбора.

* * *

Гудение двигателя шаттла внезапно сменилось скрежетом, и маленький корабль дрогнул, вызвав у Падраика Карра новый приступ кашля. Геласаар держал его, пока спазм не прошел. Один из тарканцев включил коммуникатор и сказал что‑то, не спуская глаз с узников.
Из коммуникатора полилась должарская речь. Геласаар наставил ухо, и от того, что он услышал, его сердце забилось сильнее. Он посмотрел на остальных – они тоже поняли. Четыре часа!  Весь вопрос в том, что будут делать должарианцы – высадят узников немедленно или по истечении названного срока?
– Это был бы один из самых ярких видеосюжетов в истории, – заметил Падраик Карр. – Я бы не отказался. от своей доли в прибылях.
– Не думаю, чтобы должарианцы собирались снимать нас, – тихо ответила Хоу.
Тарканец у коммуникатора, ругаясь, застучал по клавише, открывающей шлюз.
– Похоже, рифтеры нас заперли, – сказал Кри. – Не думаю, чтобы теперь ситуация зависела от тарканцев.
Охранник сделал движение бластером и приказал:
– Встать! – Из‑за сильного акцента понять его было трудно.
Панархисты медленно поднялись, стараясь не выдать своей собранности перед началом действий. Время пришло.
Кри сделал шаг к тарканцу, держа руки ладонями вверх.
– Вы позволите мне взглянуть на этот замок? – сказал он по‑должарски.
Тарканец сердито посмотрел на него. Другой охранник слегка отступил, держа всю группу под прицелом.
– Я знаю этот тип шаттлов, – продолжал Кри. – Вы ведь не хотите, чтобы корабль контролировали рифтеры?
Шаттл снова тряхнуло, уже сильнее; тарканец, поколебавшись, кивнул и отошел от двери.
Карр, стиснув руку Панарха, отступил в сторону и закашлялся. Потом перестал и уперся руками в колени, тяжело дыша. Один тарканец наблюдал за Кри, другой смотрел на Карра с полным безразличием.
Карр поднял глаза на здоровенного должарнанца, целившего в него из бластера, и спросил:
– Ты знаешь, кто я?
Тарканец нахмурился и предостерегающе повел дулом.
– Знаю. Ты Карр.
– Фирез‑Грич И‑Ахеронт,  – поправил адмирал. – Ахеронтский Пожиратель Душ. – Глаза тарканца широко раскрылись, и адмирал улыбнулся. – Да‑да, тот самый Карр. – Он ступил вперед. – Я погубил много душ при Ахеронте, и ни одна из них не вошла в Чертоги Дола. Я слышу по ночам, как они кричат, но не отвечаю им.
Бластер в дуле тарканца дрогнул и уставился прямо Карру в грудь. Другой охранник следил за ними с бледным лицом, не замечая, что маленькая Матильда Хоу придвинулась чуть ближе к нему. Мортан Кри шумно возился с замком.
Карр ударил себя в грудь.
– Да. Они все здесь, ё ниретор,  и я устал от их воя. Не хочешь ли выпустить их?
Адмирал разинул рот и издал клокочущее шипение. У Геласаара мороз пробежал по коже от этого ужасающего звука. Тарканец стоял как вкопанный, а Падраик Карр спокойно, точно никуда не спеша, протянул руку, взял бластер за дуло и приставил к своей груди.
Бластер выстрелил, и на спине у Карра вспыхнуло световое пятно. Он запрокинул голову в агонии и упал вперед. Рука, сжимающая раскаленный ребристый ствол, зашипела, но это заглушил вопль, вырванный у адмирала кровью, вскипевшей в его легких. Красная струя ударила у него изо рта, ослепив тарканца.
Тот отшатнулся назад, отчаянно пытаясь отнять свое оружие. Ужас исказил его залитое кровью лицо, а дымящийся труп Пожирателя Душ все волочился за ним. Настал черед Геласаара.
Кинезика уланшу действовала быстро и милосердно. Тарканец рухнул на палубу со сломанной шеей, и в тот же миг Мортан Кри закричал, отвлекая другого.
Калеб схватил Матильду и метнул ее в охранника. Она извернулась в воздухе, гибкая, как акробат, несмотря на сломанную руку, и ударила тарканца ногой по горлу. Бластер вылетел у него из руки, и он упал, агонизируя, со сломанной гортанью. Кри, встав на колени, быстро свернул ему шею, и позвонки громко хрустнули в наступившей тишине.
Геласаар задыхался от запаха горелого мяса. Он подобрал бластер тарканца. Как легко все прошло. Кто‑то панически орал из коммуникатора – на уни. Есть ли на борту другие должарианцы? Ясно, что должны быть, но где?
Ему вдруг вспомнились последние слова, которые он сказал Анарису перед посадкой на шаттл: «Я своего обучения не завершил». И тот ответил: «Я тоже».
Панарх круто обернулся.
– Морган! Надо попасть в машинное отделение, и поскорей.
Кри, не теряя времени на вопросы, взял бластер, настроил луч и сделал всем знак отойти от двери.
– Надеюсь, это чисто компьютерная блокировка, – сказал он. – Если это сделано вручную... – Тонкий луч плазмы прожег три точки вокруг замка – тот зашипел и открылся.
Панарх отдал свой бластер Калебу.
– Калеб, ты замыкаешь. Остальные за мной.
Шаттл был мал, и они добрались до машинного отделения как раз в тот момент, когда корабль приземлился с оглушительным грохотом. Дверь отсека поддалась быстро, но оттуда сразу же вырвался луч энергии, ударив в противоположную стену. Это сопровождалось надсадным воем.
– Двигатель в суперкритическом режиме, – побледнев, сказала Матильда Хоу. – Мы должны остановить его как можно скорее.
Кри подозвал к себе Калеба и махнул рукой, отгоняя остальных.
– Ложись и на счет «три» стреляй с пола в огнетушитель на потолке. – Кри отступил, переналаживая бластер. – Раз. – Калеб занял нужную позицию. – Два. – Остальные отступили от люка. – Три.
Калеб перекатился на спину и выстрелил с порога в огнетушитель. Оттуда ударила толстая струя пены, а Кри, переведший бластер на широкое излучение, превратил ее в обжигающий пар. Раздался полный муки вопль. Тот, кто был в отсеке, вскочил на ноги, беспорядочно паля из бластера, и тут же обваренной грудой обмяк на полу.
Когда источник нагрева исчез, огнетушитель отключился. Все вбежали внутрь, и Кри с Матильдой бросились к машинному пульту. Она здоровой рукой застучала по клавишам, а Геласаар сказал:
– Калеб и Иозефина, ступайте займите мостик. – Они повиновались, и Панарх повернулся к Матильде: – Ну что?
– Теперь нам понадобится больше четырех часов, – тихо сказала она.

* * *

Каннифер посмотрел, как Нисах заперла люк мостика еще на один оборот, и вернулся к своим приборам, но вздох облегчения застрял у него в горле при ее испуганном возгласе.
Он взглянул вслед за ней на экран, показывающий шлюз, и застыл в изумлении. Сажая шаттл при помощи одного глаза, другим он смотрел на экран, где престарелые чистюли запросто и очень слаженно разделывались с тарканцами.
– Вот дерьмо, – выдохнул он. Нисах бросилась к своему пульту и переключила монитор на машинное отделение, а панархисты тем временем, взломав замок, хлынули в коридор.
С сердцем, стучащим о ребра, Каннифер посадил шаттл на заранее намеченное ровное место – из‑за невнимания это получилось не так гладко, как он хотел.
В машинном отделении все разыгралось столь же быстро, и Каннифер пришел в ужас от боевого мастерства мужчин и женщин, которых он так просто списал со счетов, как дряхлых политиканов. Нисах лихорадочно стучала по клавишам.
Сосущая пустота под ложечкой у Каннифера углубилась при виде ее безнадежного лица.
– Они захватили все, кроме систем жизнеобеспечения, плазменной пушки и внешнего люка – ну и мостика.
– Все? Даже связь?
Она кивнула.
– И двигатель тоже, и щиты. Все.
Каннифер посмотрел на экран, показывающий площадку, на которую сел корабль. Гееннцев пока не было видно.
Нисах визгливо рассмеялась.
– Внешние имиджеры тоже остались за нами – если ты придумаешь, как выставить старичков из шлюза. – Ее насмешливое ударение на слове «старичков» задело его. – Ты ж у нас ушлый – интересно будет поглядеть, как ты теперь вывернешься.
Ее визг теперь граничил с плачем, но Каннифер не ответил ей, боясь, что и его голос прозвучит не лучше.

* * *

Лондри спрыгнула со своего дрома  и вместе с Гат‑Бору поднялась на холм, пригибаясь, чтобы не так сильно выделяться на рассветном небе. Последние несколько футов они проползли, и Лондри осторожно выглянула из‑за кустов масляницы.
Сердце у нее подскочило при виде сверкающей машины, стоящей внизу.
– Поглядите только, сколько металла, – благоговейно выдохнула сопровождавшая их разведчица.
– Если это будет нашим, против Кратера уж никто не устоит, – промолвил Гат‑Бору.
Железная Королева помолчала. Она знала теперь, что это и есть та павшая крепость, о которой говорил Оракул. Вот он, случай, чтобы бросить вызов судьбе и бежать из этого мира, ставшего для них тюрьмой.
– Это не просто металл, – прошептала она, преодолев комок в горле. А ведь если бы не Степан, она бы тоже увидела в этой летающей машине простую груду металла, как разведчица, или средство достижения власти, как Гат‑Бору. – Это свобода.
– Она здесь уже почти час, – сказала разведчица. – Они никогда еще не садились так надолго. Вряд ли она сможет летать снова: Тетри говорит, что она грохнулась тяжело, а Тетри уже как‑то видела посадку.
– Они починят ее, – сказал Гат‑Бору. – Надо атаковать прямо сейчас.
Еще кто‑то подполз к ним, тяжело дыша, – Степан.
– Не дури, генерал, – сказал он. – Их оружие плавит сталь, словно лед.
– Знаю. Но и ты, и другие изоляты говорили, что это оружие не под всяким углом стреляет. Если мы подойдем достаточно близко...
– И выкурим их, – добавила Лондри.
Степан покачал головой.
– У них есть глаза, которые видят и в дыму, и в темноте, – они, как черви‑саперы, реагируют на теплоту тела. Но множество костров с обилием дыма может сбить их с толку.
– Ступай к обераукену Ре‑Кташу, – приказала Лондри разведчице, – и скажи, чтобы он шел сюда с Первой и Четвертой батареями – они ближе всего – и двумя ротами саперов. Пусть они соберут как можно больше масляницы... – Лондри отдала еще несколько распоряжений, распределив свои силы так, чтобы сдерживать тазуроев и одновременно атаковать летучий корабль.
Разведчица, отдав честь, скользнула вниз и побежала к своему дрому, а Лондри сказала Степану:
– Советник, я хочу, чтобы ты отправился к Комори под флагом перемирия. Скажи, что они могут оставить близнецов себе в обмен на помощь при взятии небесного корабля.
– Ацтлан будет в бешенстве, – сказал Степан.
– Тлалоку скажи, что он может взять себе из корабля одну женщину, способную к деторождению, или двух крепких мужчин.
Вспышка, похожая на далекую молнию, внезапно осветила луг, и Гат‑Бору застонал.
– Погодница же обещала ясный день! Дождь промочит снаряды и потушит костры. А с тазуроями будет еще труднее управиться – споротокс не подействует.
Они посмотрели вверх: восточный небосклон светлел, но туч не было видно. Что‑то сверкнуло еще раз и еще – не на горизонте, а прямо над головой. Лондри легла на спину и ахнула: высоко в небе пылала новая звезда, не такая яркая, как первая, зато не гаснущая, и огромные крылья бледного света трепетали у нее по краям.
Впервые в жизни Лондри по‑настоящему поняла то, что говорил ей Степан о небесных мирах и огромных пространствах, через которые люди Тысячи Солнц странствуют, как боги. Ей вдруг показалось, что она не лежит на твердой земле, а цепляется за наклонную стену, открытую бесконечности космоса, перед лицом сил, по сравнению с которыми ее мир – всего лишь комок грязи.
Непривычный звук рядом заставил ее оторваться от неба, и головокружение прошло. Степан тихо плакал, глядя ввысь, и большие слезы катились у него по щекам. Лондри тронула его рукой, и он проговорил:
– Это не горе, не горе. Я не могу ошибиться – только одна вещь может генерировать такую энергию.
– Что? – растерянно спросила Лондри.
– Ничего, дочка, – ответил он, напомнив ей о своем происхождении и о знании вселенной за пределами Геенны. – Помнишь, я рассказывал тебе, как Абуффиды насмехались надо мной, говоря, что весь секрет Геенны, столь надежно стерегущий нас, заключается в хитром обмане?
– Помню.
– Радуйся же: чем бы ни кончился этот день, обман этот раскрыт и секрет уничтожен.

* * *

Панарх нашел Калеба и Йозефину стоящими в бессильной досаде у люка на мостик.
– Мы заперли люк вручную, – сообщил дрожащий голос из коммуникатора, и на экране появился человек с худым лицом, которому конвульсивно стиснутые, выпирающие челюсти придавали странный пирамидальный вид. – Если вы прорветесь сюда с помощью двух своих бластеров, мы откроем огонь.
Калеб пожал плечами, посмотрев на Панарха, и выключил коммуникатор.
– Он прав. Если Кри и Матильда не преодолеют компьютерную защиту, на мостик нам не попасть.
Панарх кивнул на коммуникатор, и Калеб включил его снова.
– Как вас зовут?
– Каннифер. – Глаза рифтера бегали туда‑сюда. – Люфус Каннифер.
– Что ж, генц Каннифер, у нас один выбор: Геенна или ваш корабль. Разумеется, если вы взлетите с нами на борту, Анарис прикажет уничтожить шаттл. Притом машинное отделение в наших руках.
Рифтер смотрел на Панарха со смесью страха, гнева и почтения.
«У Архетипа и Ритуала длинные руки», – подумал Геласаар, а пилот сказал:
– Зато мы контролируем мостик, и вы не сможете больше закрыть шлюз изнутри. Попрошу гееннцев перебить вас – вот и вся недолга.
– На Геенне недостает металла. Этот корабль для них – баснословное сокровище...
Пилот отвернулся от экрана и стал совещаться с кем‑то вполголоса, а к Панарху подошел Мортан Кри.
– Матильда докладывает о мощнейшем источнике энергии внутри системы. Мне думается, Флот разыскал нас.
Брендон!  Панарх беспощадно подавил свои эмоции, сказав себе, что не может этого знать, но каждый его нерв продолжать звенеть от радостной уверенности.
Каннифер вернулся к экрану. Глаза его расширились от страха, челюстные мускулы выпирали.
«Он хотел извлечь выгоду из нашей смерти, а теперь видит, что собственная близка. У меня на руках два козыря».
– Мы починим двигатель, – сказал Панарх, опередив рифтера. – Но вы не станете стартовать, не передав нам контроль. Как вы успели заметить, к Геенне подходит крейсер. Если мы доберемся до него с вашей помощью, я дам вам обоим свободу, дам каждому по кораблю и пожизненную ренту. Вот вам мое слово. – И Панарх отключил коммуникатор. – Пусть подумают.
– Страх и жадность хорошо разлагают волю, – заметил Мортан Кри.
– Я тоже на это надеюсь. Теперь дело за Матильдой, – Панарх посмотрел вдоль коридора по направлению к шлюзу, – и за гееннцами.

28

– Капитан, – дрожащим голосом сказала Моб, – вижу источник тяжелой радиации, ионизация за пределами шкалы, и Узел светится... – Она нажала несколько клавишей. – Вывожу на экран.
– Блин! – в панике крикнул Быстрорук. – Это что за херня такая?
Тат тоже посмотрела, и у нее перехватило дыхание. Она вывела то, что передавали с мостика, на полный экран. В самом центре пылала световая точка с огромными сияющими полотнищами по обе стороны. Казалось, что головной прожектор какой‑то смертоносной машины мчится на них между стенами бесконечного каньона. Тат поняла, что видит перед собой обычно невидимое гиперпространство, охраняющее систему Геенны, освещенное теперь невероятно мощным источником энергии.
– Это астероид около четырех кэмэ в диаметре, движущийся со скоростью одна десятая це.
– В заднице у тебя астероид, – заорал Быстрорук. – Это сраный крейсер, который использует сраный астероид вместо сраного щита! И при такой скорости они будут здесь меньше чем через два часа!
У Тат перед глазами вспыхнуло красное пятно.
(Тат! Какого хрена ты там делаешь?)  Даже по нейросвязи было ясно, что этот человек вот‑вот совершит какую‑то непоправимую глупость.
Тат, не отвечая, сняла босуэлл, взяла ампулу, сунула ее в нос и вскрыла. Струя мозгососа обожгла, как кислота, и Тат закричала от боли. Моррийон говорил что‑то на мониторе с мостика, но растущий вал буйных красок уже затопил его. Наркотик захватил Тат в свои лапы, края компьютерного экрана раздались, и она упала в информационное пространство.
Световые стены выросли вокруг, напомнив о смерти, быстро приближавшейся к ним в реальности. Тат отогнала эту мысль – то, что делалось снаружи, перестало быть реальным. 
Тат летела вдоль линии вслед за аргусом, проверяющим узел за узлом. Системы «Самеди» представляли собой жуткое зрелище: кораблю было больше четырехсот лет, и его компьютер никогда не чистили. Не обращая внимания на беспорядок, Тат пролетала мимо запутанных кодов, которые мигом засосали бы ее, вздумай она тронуть их, идя по, следу своего противника – бори, который не был бори. 
Нейраймаи сидел у нее на плече и верещал ей в ухо, как обезумевшая обезьяна. Аргус впереди замедлил ход и закричал в агонии: сторожевой фаг бросился на него и пронзил насквозь. Тат метнула во врага кодовый дротик – фаг съежился и отпрянул, но было уже поздно. Аргус исчез во вспышке красок и облаке вони. 
Ничего: он почти довел ее до цели. Огромные световые обелиски вставали вокруг, точно памятники умершим, и на них были надписи. Некоторые Тат могла прочесть, другие были искажены, не в фокусе или вообще не поддавались зрению. 
Нейрамаи внезапно взвился в воздух и полетел на клейких крыльях к отдаленному столпу, светящимся ядовито‑зеленым цветом с красными прожилками. Обелиск раскрыл клыкастый рот и алмазный язык, вырвавшись оттуда, обвился вокруг кодового зверька и стянул его внутрь. Рот закрылся, и отвратительные челюсти заработали, с блаженным стоном перемалывая жизнь нейраймаи и не замечая того, что на поверхности высветились два слова. 
ИКУЛЕМАМ. РАЧЫНЫЯ. 
Тат подбросила в воздух учебник борийской истории. Его переплет превратился в кожаные крылья, а слова со страниц полетели в частокол зубов, как кристаллы из перенасыщенного раствора. Обелиск отшатнулся и лопнул. Из него полетели кровянистые пузыри, на ходу преобразуясь в слова: 
КУЛЕИМАМ. РЯНЫАЧЫ. ЛИМАМЮЕК. АЧЬШРЫЯ. МАМЕКИЮЛ. ЫНЯРЫЧА. МАМЕЛЮКИ. 
Запела труба, а после медный голос произнес: «Старинное слово, обозначавшее на средневековой Утерянной Земле наемников, ставших затем правителями. Мамелюки. Янычары». 
Должарианцы были наемниками у бори, пока не развязали красную чуму и не завоевали своих бывших хозяев. 
Слова упали Тат в руки, превратившись в два тяжелых бронзовых ключа. Она вложила их в горящие безумием глаза обелиска и повернула. Обелиск издал вопль и расплылся в лужу кипящей слизи, которая тут же испарилась. Прочие колонны, ближние и дальние, тоже начали рушиться. Тат метнула стальной невод и приняла командование на себя, подчинив кодовое пространство своей воле. Вокруг послышалось бряцание металла. 
Но воздух уже сгущался – ее время истекло, силы уходили. Тат осмотрелась. Некоторые колонны все еще стояли – в основном это были функции контроля среды, и она махнула на них рукой. Она произнесла нужные слова и полетела по спирали назад, в реальный мир. 
Она отвернулась от пульта, и ее вырвало. Когда приступ прошел, она дрожащими руками набрала команду. «Самеди» разгородился надвое; должарская половина из крепости стала скорее тюрьмой, и Моррийон утратил всякую власть над компьютером. 
– Капитан, корабль ваш. Должарианцы заперты. 
Ответа она не слышала: тьма нахлынула на нее, и она повалилась со стула на пол. 

* * *

– Давайте‑ка убираться отсюда, – крикнул Быстрорук. – Ласса, уводи нас с орбиты. Правь внутрь системы, там чище. Повернем, когда пройдем мимо светила. Мне все равно, будет абляция или нет – прикиньте с Ларом, какой слой мы можем потерять и сколько продержимся. Креот, передай крейсеру, что Панарх на планете – авось они тогда не станут нас преследовать.
– Я не пробью сквозь ионный шторм, пока они не начнут тормозить, – возразил Креот.
– Запиши сообщение, придурок, и запусти автопередатчик на орбиту. – Капитан нажал на клавишу селектора, стараясь унять дрожь в руках. – Охрана! Поставить крупнокалиберные бластеры у всех входов в тяжелую секцию. Стреляйте в каждого, кто попытается выйти. Мы переключим на вас мониторы. – Быстрорук велел Лару у пульта контроля повреждений: – Покажи мне их половину и переключи глаза на стрелков. Мы должны видеть, что они замышляют.
Включились вспомогательные экраны с видами коридоров и комнат. Некоторые мониторы бездействовали, и никого не было видно.
– Кое‑какие имиджеры они взорвали.
– Значит, в тех местах они и сидят. Охрана, смотрите в оба и дайте мне знать, если что‑то увидите. Лар, открой тяжелую секцию в космос. – Капитан засмеялся, чувствуя, что находится на грани истерики. – Это поубавит им прыти.
– Не могу, – объявил Лар. – Эта функция остается закрытой.
– Тогда прибавь им гравитацию до максимума.
– И этого не могу.
– Тат, паскуда! – крикнул Быстрорук. Ответа не последовало. – Ну так отключи им гравиторы вовсе: в невесомости тоже особо не разбежишься.
– Есть.

* * *

Планета на главном экране быстро уменьшалась.
– Узел пока держится, – сообщила Моб и кивнула на урианскую гиперрацию около пульта связи. – А что ты теперь скажешь Эсабиану?
– Об этом я буду думать, когда мы оторвемся от крейсера, – рявкнул Быстрорук.
– Да уж, подумай. Я лично предпочитаю раптор Властелину‑Мстителю в том случае, если ты пришьешь его наследника. А тебе, может статься, придется это сделать.
Быстрорук, помолчав, ударом кулака снова врубил селектор.
– Инженерная! Прогревайте двигатели. Они нам могут понадобиться.
– На это потребуется добрых двадцать часов, – ответил старый Дауг. – Они остыли, как ноги покойника.
– Выполняй.
Двадцать часов до момента, когда можно будет сбежать от этой войны и от Должара. «Я уведу корабль так далеко на окраины, что никто о нас больше не услышит». Хорошо, что резервуары с топливом полны доверху.
Он посмотрел на боковой экран, где светился Узел со смертоносной звездой, пылающей в середине.
«Дайте мне только уйти от этого крейсера», – подумал капитан, сам не зная, к кому обращается.
Да мало ли к кому. К любому, кто сможет его вытащить.

* * *

Напьер Ут‑Комори преклонил колени перед Железной Королевой и подал ей свой меч. Она воздела клинок вверх на поднятых руках, сознавая торжественность момента. Взгляд Напьера устремился за мечом.
Лондри, помедлив еще немного, улыбнулась, подбросила меч в воздух, поймала его за клинок рукой в кольчужной перчатке и вернула Комори.
– Я довольна, – сказала она. – На сей раз сталь настоящая.
Он гибким движением встал и спрятал меч в ножны. По его глазам было видно, что он помнит о грозной, могучей фигуре Гат‑Бору рядом.
– Я глубоко сожалею, – с поклоном сказал Напьер, – о неприятных минутах, которые доставил Дому Феррика и его благородной дочери.
– Это осталось в прошлом. – Лондри указала на холм, за которым стоял летучий корабль. – То, что находится там, гораздо важнее – для тебя, для меня и всего нашего мира.
Она принялась расхаживать взад и вперед, замечая, как мерцают кровавым огнем ее доспехи из полированной кожи в кружевной тени высокой, развесистой винтохвойки.
– Перед нами стоит двойная задача – захватить летающую машину и отразить тазуроев. Что ты хотел сказать, господин Комори?
– Чуть не забыл, королева. У меня есть подарок для тебя.
Комори сделал знак своему адъютанту, и тот подошел с кожаным мешком. Напьер извлек оттуда голову тазуройского вождя с изношенным, промокшим от крови фетишем в носу.
– Одним из наилучших доводов в пользу союза, который ты нам столь любезно предложила, явилось удовольствие убить эту гнусную тварь.
– Твой дар весьма приятен. – Лондри сморщила нос, и оба рассмеялись. – Отдай это Ре‑Кташу, – велела она собственному порученцу, – пусть заложит в одну из своих катапульт. Это будет достойным началом атаки. – Адъютант отдал честь и убежал, унося голову, а к Лондри подбежал разведчик.
– Королева, Тлалок Ацтлан докладывает, что его войско вышло на позицию, и просит твоего разрешения остаться там.
Лондри кивнула и повернулась к Гат‑Бору:
– Итак, генерал, мы готовы?
– Да, королева. Я устроил на холме наблюдательный пункт, куда, как полагает Степан, корабельные орудия не достанут.
Они поднялись по отлогому склону к редуту, построенному на вершине холма. Посмотрев в вертикальную щель, прорезанную в плотной глинистой насыпи, Лондри убедилась, что машина по‑прежнему стоит на лугу.
Затрещало пламя, повалил дым, и скоро жирные, насыщенные копотью клубы от костров из влажной масляницы заволокли корабль почти полностью. Несколько минут спустя протрубил рог и послышались скрип и грохот стреляющих катапульт.
Лондри изумленно ахнула и чихнула, когда дым попал ей в нос. При попадании первого камня стенка корабля сверкнула, и камень отлетел от нее под прямым углом, не оставив на металле ни малейшей вмятины. Та же участь постигла заряд из негасимки – она отлетела прочь, рассыпаясь огненным дождем, и подожгла сухую траву.
– Говорил я тебе, королева. – Она обернулась и увидела сзади Степана. – Поля Теслы искривляют пространство, разворачивая любой снаряд на девяносто градусов. Почти совершенное оружие.
Лондри попыталась представить себе, как можно искривить пустоту.
– Почти?
– Да, потому что тепло и свет оно не отражает – и что‑нибудь очень медленное, споротокс, к примеру, тоже может пробиться. – Он покачал головой, увидев на ее лице проблеск надежды. – Сейчас они надежно отгорожены от нашего воздуха, а заодно и от дыма. Но если у них поврежден двигатель, они должны испытывать недостаток энергии – в таком случае мы, если будем бить по щиту тяжелыми снарядами, можем постепенно пробить его и заставить их сдаться. Рекомендую также разложить масляницу и негасимку как можно ближе к корпусу. Им трудно будет рассеять жар.
– Займись этим, – сказала Лондри Гат‑Бору. Он козырнул, отполз назад и побежал, пригнувшись, с холма.
Степан посмотрел в щель рядом с Лондри.
– Хотел бы я знать, кто они и что у них стряслось.
– Возможно, тебе представится случай спросить об этом их самих.
– Возможно, – кивнул Степан.

* * *

Моррийон крепко прикусил губу, стараясь остановить очередной выброс желудка, в котором уже ничего не осталось. Это было его первое и, как он горячо надеялся, последнее столкновение с невесомостью.
Анарис как ни в чем не бывало парил в воздухе, наблюдая, как трое тарканцев пытаются закрепиться по обе стороны люка, готовясь к атаке. Он говорил в один из моррийоновских коммуникаторов, координируя усилия своих людей, – сейчас они попробуют вырваться из западни, в которой оказались.
Анарис опустил рацию и посмотрел на Моррийона, который снова не совладал со своим желудком. Взгляд был мягок – дурной знак, очень дурной.
– Ты говоришь, это сделала бори?
– Да, мой господин. – Моррийон не оправдывался – это ничему бы не помогло.
– И ты ничего не можешь исправить?
– За названный вами срок – нет, мой господин.
Анарис задумчиво кивнул.
– Было бы еще хуже, если бы они могли контролировать среду.
Моррийон с благодарностью ухватился за эти слова.
– Эти функции я защитил аппаратными средствами, господин.
– Молодец, – невозмутимо произнес Анарис. – Да и она хороша, не так ли?
– Да, мой господин. Лучший программист, которого я когда‑либо встречал. Возможно, даже лучше Ферразина.
– Тогда возьмем ее с собой. Рифтерам не уйти от крейсера, да я этого и не хочу. Пусть сослужат мне последнюю службу.
– Она не пойдет без своих двоюродных братьев, – рискнул заметить Моррийон, думая, что на этот раз, кажется, неудача сойдет ему с рук.
– Оставляю это на твое усмотрение. – Анарис оттолкнулся от стены и полетел назад по коридору в открытый люк. – Когда начнется атака, здесь будет небезопасно, – сказал он уже издали.
Моррийон, желудок которого продолжал бунтовать, неуклюже последовал за ним. Анарис, повернувшись к нему лицом, произнес по рации команду. Еще миг – и грохот направленных снарядов, шипение бластеров и яростные вопли тарканцев смешались с полными ужаса криками рифтеров по ту сторону люка.
– Смотри же, Моррийон, – сказал Анарис, как будто ничего не случилось, – не подведи меня еще раз.

* * *

Эммет Быстрорук махнул рукой, признавая свое поражение, и отпер люк. Тарканцы ворвались внутрь и развернулись цепью, наставив на команду мостика свои бластеры. Все застыли не шевелясь. Двое тарканцев выдернули Моб из кресла – один держал ее, другой грубо освобождал от ножей. Ларгиор Алак‑лу‑Омбрик подивился количеству оружия, которое она умудрилась прятать на себе.
Закончив обыск, тарканцы швырнули ее обратно в кресло и отошли. Она зашипела на них, но больше для порядка.
Когда весь экипаж подвергся такому же обыску, старший группы подошел к люку, и на мостик вступил Анарис ахриш‑Эсабиан в сопровождении Моррийона. Лар заметил, что бори ищет его глазами, и съежился.
Ох, Татриман, что ты наделала? 
Секретарь Анариса подошел к пульту Креота и выпихнул связиста из кресла. Креот пробрался мимо него боком, точно паук, и ретировался к дальней переборке. Моррийон уселся за пульт и стал нажимать клавиши. Раздался писк, и замигал огонек прокручиваемой записи.
Он поставил здесь шпионскую схему, не зависящую от корабельного компьютера. 
– Они запустили автопередатчик, мой господин, – доложил Моррийон, – с информацией о шаттле и о Панархе.
– Можешь ты это исправить? – спросил Анарис. Моррийон нажал клавишу.
– Сигнал самоуничтожения послан. – Он тронул другую клавишу, и на мостике зазвучал голос Креота: – «...на поверхность планеты на широте 33,7 и долготе 35,89 в соответствии с координатами системы ФФ. Мы покидаем систему...» – И запись оборвалась.
– Они не могли этого слышать, мой господин, – заверил Моррийон, со злорадной улыбкой глядя на Быстрорука. – Ионный шторм не позволил бы им.
– Хорошо. – Анарис сделал шаг к Быстроруку. – Они в любом случае не дали бы вам уйти. Вы ведь знаете секрет Геенны. Поэтому вам придется сражаться до конца, – с холодной улыбкой завершил он. – Сражаться или умереть.
Капитан, к удивлению Ларгиора, быстро нашелся с ответом:
– Сражаться и  умереть, хотели высказать.
Анарис, молча посмотрев на него, поднял руку, и один из тарканцев выступил вперед.
– Хорошо‑хорошо, мы согласны, – поспешно сказал Быстрорук.
– Тогда разворачивайте корабль. У вас будет одно преимущество, хотя и небольшое.
Быстрорук посмотрел на Анариса с недоумением.
– Они попытаются обезоружить вас и взять на абордаж, чтобы узнать, где вы высадили Панарха. Вас же ничто сдерживать не будет.
Лар почувствовал, что рядом кто‑то стоит, и увидел Моррийона.
– Отведи меня к своей сестре, Ларгиор Алак‑лу‑Омбрик, – И Моррийон, уловив, вероятно, безмолвный отказ в глазах Лара, добавил: – Ни тебе, ни твоим родным ничего не грозит; я уже послал за твоим братом. Этот корабль скоро погибнет в бою. Разве ты не хочешь жить?
Лар растерянно кивнул, встал из‑за пульта и вышел с мостика вместе с Моррийоном.

* * *

Матильда Хоу, устало соскользнув по стене, присела на палубу. Она сделала все, что могла, чтобы исправить вред, причиненный двигателю саботажником. Теперь дело за самоналадочными алгоритмами – они должны завершить работу и обеспечить энергию, нужную для старта.
Бум‑м. Еще один удар сотряс корабль, больно отозвавшись в ее ноющих суставах, в незажившей руке и в глазных яблоках. Щиты пришлось поставить на слабый режим, чтобы сберечь энергию, а гееннцы подвели тяжелые катапульты и кидают в шаттл камнями в четверть тонны весом.
Камнями! Точно в историческом сериале сюрреалистического толка. 
Матильда прижала ладони к глазам, отгоняя боль, и у нее вырвался смешок, похожий скорее на рыдание.
Кто‑то тронул ее за плечо, и она подняла голову. Рядом стоял на коленях Геласаар, сочувственно глядя на нее голубыми глазами.
Она заставила свои потрескавшиеся губы улыбнуться. Жар от костров, разложенных гееннцами вокруг корабля, постепенно просачивался внутрь.
– Ничего, все в порядке, – сказала Матильда. – Как ни смешно, в космосе камни для корабля тоже опаснее всего.
Он улыбнулся в ответ – совершенно искренней даже лукаво.
– Посмотри‑ка, что я нашел. – Он показал маленькую запыленную бутылку с темным, очень старым на вид содержимым. – Не иначе как тайник какого‑то рифтера.
Матильда всмотрелась и ахнула:
– «Наполеон»!
– И ему сто лет, судя по этикетке. Ну как?
Корабль содрогнулся от нового удара, и Матильда засмеялась.
– Почему бы и нет?
Панарх с церемонным видом вынул пробку, произнес тост в честь их неизвестного благодетеля и отпил глоток. Потом зажмурил глаза и улыбнулся.
– Превосходно.
Они сидели рядом, забыв о чинах и этикете, и передавали бутылку из рук в руки под какофонию примитивных снарядов.
Матильда блаженствовала. Голубой огонь алкоголя обжигал горло, согревал грудь, озарял голову. Поначалу они почти не разговаривали, а только произносили тосты: за Падраика, за Теодрика, за других потерянных товарищей, за падение Эсабиана.
Затем Матильда сказала:
– За Брендона, где бы он ни был. – Сделала большой глоток и передала бутылку Панарху.
– Он в пути. – Геласаар кивнул вверх и поднял бутылку. – За Брендона.
В этот миг к ним вернулось подобие ритуала.
Матильда прикусила свои немеющие губы, думая, не пора ли наконец заговорить. С момента своего относительного освобождения все они работали языками вовсю, в кои‑то веки не сдерживая себя. Вспоминали прошлые ошибки, прикидывали, какой Панарх мог бы получиться из Семиона. Геласаар точно забыл о своем сане и анализировал свое прошлое так, словно оно принадлежало малознакомому и не слишком приятному человеку.
Он умалчивал только об одном – и другие тоже не упоминали о Брендоне, его третьем сыне и ныне наследнике, выжившем только потому, что сбежал с собственной Энкаинации за несколько минут до ее начала.
Что тут скажешь? Семион по крайней мере вел свои игры по правилам и многим представлялся превосходным лидером, всей душой преданным Тысячелетнему Миру. Беспрецедентный поступок Брендона мог рассматриваться как оскорбление самым знатным лицам державы, нанесенное притом как нельзя более публично.
Матильда сказала осторожно:
– Откуда вам известно, что это он там? Предчувствие?
– Нет. Вера. – Он грустно улыбнулся, передал ей бутылку и продолжил задумчиво: – Если бы я знал его по‑настоящему, многое, думаю, обернулось бы по‑иному. Но мне кажется, я узнал его чуть получше за последние недели – так наши предки пополняли свои знания о невидимых тогда элементарных частицах, вычисляя, где те были раньше, где им следует быть, а где не следует. Я следовал за тенью своего сына во время наших бесед с Анарисом и вспоминал беседы с ним самим.
Матильда выпила, перебарывая подступившие жгучие слезы. «Я слишком много пью, – подумала она. – Я охмелела от памяти и сожалений, и меня одолевают хмельные слезы». Она обругала себя за то, что завела разговор о том, что могло вызвать только боль,
Но взгляд Геласаара не выражал никаких сожалений. Он снова поднял бутылку и сказал:
– За Брендона. И за веру.
Он торжественно допил бутылку и швырнул ее о стену, разбив на куски.

* * *

В погоне за убегающим рифтерским кораблем они вошли во внутреннюю часть системы, где было меньше мусора и появилась возможность двигаться быстрее. Время от времени Нг приказывала запустить монитор, чтобы проверить положение «Самеди» – астероид и ионный шторм, который тот создавал даже в сравнительно чистом пространстве, препятствовали прямому обзору.
Геенна осталась далеко позади и пропала в сиянии солнца системы, когда это случилось. Астероид, защищающий их от мусора Гееннской системы, вдруг вспыхнул так ярко, что экраны померкли, а когда они снова включились, то показали массу щебня, бешено вибрирующую в траловых лучах. У Нг заколотилось сердце, но она держала себя в руках и смотрела прямо на экран.
– Попадание гиперснаряда, – доложила мичман Выхирски.
– Орудийная служба, избавьтесь от осколков. Немедленно, – холодно и спокойно распорядилась Нг.
Траловые лучи отключились, корабль качнуло, и осколки на экране поплыли в разные стороны.
– Навигация! Быстро отклониться на двадцать градусов с отметкой ноль! – Нг вцепилась в подлокотники кресла. Рифтеры решили вступить в бой раньше, чем она полагала. – Тактика! Возможный угол вражеского снаряда.
– Гиперснаряд готов, – сказал Тулин за главным орудийным пультом, а Ром‑Санчес в режиме стандартной процедуры доложил, что главное корабельное орудие «Грозного» готово.
«Но мы не можем пустить его в ход. Они нужны нам живыми».
Щиты правого борта светились – после поворота пыль била в них на одной десятой «це».
– Двадцать градусов отметка ноль, – доложил лейтенант Мзинга.
– Максимальная возможная дальность противника – одиннадцать световых секунд; наш предел – около шести.
– Скачок на пятнадцать светосекунд! – скомандовала Нг. – Обнаружение, выделите отдельный пульт для мониторинга Узла, – добавила она уже под гул скачковых систем. – Посадите туда мичмана Григоряна.
– Нагрузка правых щитов – сто десять процентов, и она растет, – доложил контроль повреждений.
– Навигация, разверните нас на левый борт, сто восемьдесят отметка ноль, и сбавьте до одной десятой «це» на пятом тактическом уровне.
Двигатели взвыли, совершая поворот, и левые щиты вспыхнули еще ярче правых.
Нг бросила взгляд направо. Брендон Аркад стоял неподвижно, заложив руки за спину, и водил глазами из стороны в сторону. Он следил за событиями без труда. Нг посмотрела на Себастьяна Омилова – он наморщил свой потный лоб, но тоже не двигался и не говорил ни слова.
– Нагрузка левых щитов – сто двадцать процентов, – объявил контроль повреждений. – Оценочный срок жизни кормовых щитов над радиантами – пятнадцать секунд.
– Максимально возможный диапазон раптора – двадцать пять светосекунд, – добавил Ром‑Санчес.
После паузы, измеряемой только ударами сердца и спазмами потных рук, последовал еще один скачок, более чувствительный. Когда корабль вышел из него, щиты перестали светиться – только вспыхивали там и сям при попадании мелких камней.
– Выход совершен на одной десятой «це».
– Тактический скачок, первый уровень.
– Капитан, – напомнил Ром‑Санчес под урчание скачковых. – Узел.
– Я знаю, коммандер, но нам не придется о нем беспокоиться, если они долбанут нас одним из своих навороченных снарядов. Обнаружение, найдите эсминец.
– Поиск начат, капитан. Узел подвергся довольно сильному возбуждению, и его ионизация все еще высока. Большая электродвижущая сила, и система грязная, как помойка... сэр.
На боковом экране показалась сетчатая модель Узла, представляющая собой догадку компьютера о распределении силовых линий внутри трещины в космическом времени. Гипербола слегка вибрировала, и вдоль силовых линий пробегали мерцающие волны.
– Он сужается, сэр, – сказал Григорян хрипло и поспешно прочистил горло. – Мы потеряли около семи процентов нашего щита в результате последних маневров, и гиперснаряд отнюдь не помогает делу.
– Ничего не поделаешь. Обнаружение, где он там?
– Есть, нашла. Сорок семь отметка ноль, плюс пятнадцать светосекунд, курс 25 отметка ноль, плюс две десятых «це» относительно нас. Кажется, приближается с левого борта.
– Он все еще держит курс на наш астероид, – заметил Крайно.
– Скоро он это поймет, – ответила Нг и посмотрела на общую проекцию «Грозного». – Орудийная, заградительный рапторный огонь на половинной мощности, нос бета и гамма, корма бета, средний разброс, сорок семь, сорок пять, сорок три. Полную мощность использовать нельзя – надо захватить рифтерский корабль целым, чтобы узнать место высадки Панарха.
Нг повысила голос, чтобы слышал весь мостик.
– Будем придерживаться протокола системы ФФ. Все курсы прокладываются с нулевой отметки, если я не отдаю других распоряжений. Узел вынуждает нас вести этот бой в двух измерениях.
Она сделала небольшую пазу. Ее слегка позабавили два‑три взгляда, брошенные в сторону Эренарха, словно в ожидании какой‑то реакции. Она‑то знала, что он никакой реакции не проявит.
– Орудия, огонь! – скомандовала Нг, и экипаж вернулся к своей работе.
Легкая вибрация рапторов образовала контрапункт с мыслями Нг, продолжавшей отдавать приказы. С каким‑то извращенным восторгом она осознала, что сражается почти так же, как Нельсон, ограниченный двухмерным водным покровом Утерянной Земли.
Но если учесть гиперснаряды Эсабиана, «Грозный» гораздо более уязвим, чем «деревянные стены» Британии.
Отогнав эту мысль, Нг все свое внимание отдала бою. Победа – всего лишь очередная ступень в возложенной на нее миссии.

* * *

– Гиперсиаряд пошел, – сказал Кедр Файв от орудийного пульта. – Движется к цели. – Восемь секунд спустя огненный язык лизнул звезду приближающегося крейсера.
– Курс 20 отметка ноль, – скомандовал Быстрорук. – Скачок на пять светосекунд к цели.
– Астероид распадается, – доложила Моб. – Следующий выстрел может попасть прямо в яблочко.
– Яблочко к тому времени улизнет, – проворчал Быстрорук. Заурчали скачковые, и он подумал: «А что, если они именно это хотят мне внушить?» Он с чувством выругался про себя. Он не подряжался вести такие бои, когда вступал во флот Эсабиана. Поединок с крейсером – вообще не подарок, а уж в двух измерениях...
– Иво, что там с Узлом?
На боковом экране возникла модель – она как‑то странно вибрировала.
– Он сужается, капитан. Из‑за гиперснаряда и прочего мы потеряли процентов пять сноса.
– Гиперснаряд готов, – доложил Кедр Файв.
Быстрорук прикусил большой палец. Рисковать он не мог.
– Бей по астероиду. Может, он все еще там.
Те звезды, которые были видны сквозь свечение щитов и сверкающие разряды Узла, вихрем пронеслись по экрану, и крест прицела остановился на распадающихся обломках астероида. Красный пульсирующий огонек гиперснаряда встретился с ними. Четыре секунды спустя огненный шар взрыва расцвели рассыпался искрами, как фейерверк.
– Крейсера там нет.
– Тактический скачок, курс 270 отметка ноль...
Двое тарканцев, оставленных Анарисом, так и стояли по обе стороны люка с бластерами наготове.
Капитан мысленно рычал, но деваться было некуда. Он сам лишил себя выбора, когда примкнул к Должару. Визг прошедшего рядом рапторного разряда вернул его мысли к настоящему. Он забыл об Анарисе, забыл о Должаре, забыл обо всем, кроме одного: своей скорой смерти.

* * *

У Моргана Кри свело желудок, когда он увидел выражение лица Матильды Хоу, поднявшей голову над инженерным пультом.
– Регенерация стержня идет медленно – щиты и охладительные устройства отнимают слишком много энергии.
Кри посмотрел на остальных и прочел на их лицах понимание того же, что ясно сознавал сам. Настала тишина, нарушаемая только сигналами неблагополучной ситуации, идущими из коммуникатора. Затем корабль вздрогнул от очередного глухого удара. На экране солнце ярко полыхало сквозь клубы маслянистого дыма, открывавшего порой выжженную почву и покривившиеся деревья.
– Охладители отключать нельзя, – сказал наконец Калеб. – Здесь и так уже почти сорок пять градусов.
– Щиты тем более, – добавила Иозефина.
– Однако придется. – Матильда вскинула руку, предупреждая возражения: – Поправьте меня, если я ошибаюсь, Мортан, но ведь корпус способен выдержать хотя бы несколько валунов, даже пятисоткилограммовых?
Мортан подумал немного. Он уже пятьдесят лет был Центростремительным Гностором – таких в Тысяче Солнц насчитывалось всего тринадцать, – но в фонде его знаний не находилось ничего, что напоминало бы их теперешнюю ситуацию.
– Думаю, что да, центр тяжести на шаттлах такого типа расположен слишком низко, чтобы они могли перевернуться, – но это не худшее из того, что может случиться.
– Уверен, что не худшее, – внезапно рассмеялся Геласаар.
– Насколько я понял, Матильда, – улыбнулся Мортан, – вы предлагаете нам отключить щиты, чтобы набрать энергию, необходимую для старта.
Она кивнула и вывела на экран диаграмму. Кри изучил ее.
– Но это откроет для атаки внешнюю дверь шлюза. А из диаграммы следует, что стартовать мы сможем только через час после отключения щитов.
– Да, по моим расчетам это так.
– Рискованно. Очень рискованно, – покачал головой Мортан. – Если им удастся повредить шлюз, потеря обтекаемости при отсутствии шитов обречет нас на гибель.
– А нельзя ли восстановить контроль над шлюзом?
Кри почувствовал волнение и страх, вызванные этим вопросом.
– Люк, конечно, можно взломать вручную, но потом нельзя уже будет запустить запирающий его мотор.
– Иными словами, – сказал Панарх, – мы можем открыть его, но не сможем закрыть, а также удержать в случае атаки.
Мортан кивнул.
– Выбора нет, – сказал тогда Геласаар. – В случае серьезных повреждений придется открыть шлюз, впустить их и предоставить им бушевать внутри, пока мы не стартуем. Но мне думается, корабль нужен им в целости и сохранности.
– Тот, кто завладеет им, будет править всем этим миром, – подтвердил Мортан. – Но внутренний люк долго не продержится – они, несомненно, пустят в ход какой‑нибудь таран.
– Это не проблема, – сказал Кадеб. – Двое человек с бластерами удержат коридор, когда люк падет. В кладовой есть респираторы.
– Все это предполагает, что рифтеры будут с нами сотрудничать, – заметила Иозефина.
– Щиты они мне отключить не помешают. – Матильда усмехнулась. – Возможно, это ускорит их капитуляцию. – Она посмотрела на Панарха, и он кивнул.
– Действуйте.

* * *

Тат открыла глаза и съежилась, увидев, что над ней наклонился Моррийон, упершись руками в колени. Потом ее взгляд обрел резкость, и стало видно, что из‑за спины Моррийона выглядывают Лар и Дем.
Он убьет нас всех. 
Моррийон выпрямился и отошел назад, а Лар, став на колени, приподнял ей голову.
– Как дела, Тат?
Она оперлась на локти, с недоверием созерцая кривую улыбочку Моррийона, и застонала – ей показалось, что каюту шатнуло. Остатки мозгососа в организме придавали всему оттенок нереальности – она ждала, что зубы Моррийона вот‑вот полетят ей в голову или голова Дема лопнет, как проколотый воздушный шарик.
– Все в порядке, Тат, – прошептал ей Лар. – Нас не будут наказывать.
– Твой ум спас жизнь вам всем, – добавил Моррийон.
Палуба снова накренилась. Этому сопутствовал визг и скрежет. Моррийон, утвердившись на ногах, сказал:
– Корабль ведет бой с панархистским крейсером. Долго он не протянет. – Он направился к двери, бросив через плечо: – Пошли. Мы готовимся отчалить.
Лар и Дем подняли Тат на ноги и вывели в коридор вслед за Моррийоном: Его сопровождали двое солдат в сером. Он повел их к правому ангару, и они никого не встретили на пути.
У входа в ангар Тат услышала ноющий гул прогреваемых двигателей – он шел из грозного, утыканного шипами военного корабля небольших размеров, заполнявшего собой почти весь ангар. Моррийон повел их вверх по трапу, который убрали, едва они поднялись.
Сердце Тат застряло в горле, когда Моррийон впихнул ее на мостик, и Анарис, повернувшись в командном кресле, смерил ее взглядом, холодным и немигающим. Она заметила, что братьев рядом с ней больше нет.
Моррийон схватил ее за руку и подтащил к пульту, а Анарис посмотрел на главный экран, настроенный на мостик «Самеди». Тат увидела, как след гиперснаряда исчезает в пылающем хаосе энергии. Сбоку виднелся притемненный лимб солнца системы. Анарис нажал что‑то на своем пульте, и зажегся боковой экран, показывающий мостик рифтерского корабля. Тат даже отсюда видела, что капитан почти не в себе – да и остальные не лучше.
– Этот пульт подключен к компьютеру «Самеди», – сказал Моррийон, и она отвлеклась от картины хаоса на мостике. – Мы не хотим, чтобы Быстрорук знал точный момент нашего старта – он может применить оружие, несмотря на присутствие двух тарканцев на мостике. Можешь ты отсюда отключить ненадолго корабельные щиты?
– Думаю, что да. Сейчас проверю. – Тат запросила систему, слушая краем уха, что говорят на «Самеди».
– Капитан, – сказал Сефас, заменивший Лара за пультом контроля повреждений, – Корвет в правом ангаре прогревает двигатели.
Быстрорук обратился через плечо к кому‑то, кого Тат не видела, – скорее всего к тарканцам:
– Слыхали? Ваш хозяин бросил вас тут умирать.
Ему ответили на неожиданно чистом уни:
– В этом наша обязанность и наша честь. – И тарканец добавил с иронией: – Вам повезло, что мы здесь: мы проследим, чтобы вы тоже умерли с честью.
Быстрорук с безмолвной гримасой отвернулся к главному экрану, а пульт Тат засигналил.
– Я могу это сделать, – доложила она.
– Наш корабль стоит на якоре, – сказал Анарис. – Одновременно отдашь и его. – Гул двигателей превратился в рокочущий визг. – Итак, на счет «ноль». – Главный экран переключился на картину космоса за пределами ангара, боковой показывал сам ангар, наполнившийся облаком раскаленной плазмы из радиантов корвета. – Три. Два. Один. Ноль!
Тат ударила по клавише, отключив на несколько секунд корабельные щиты и убрав якорный луч.
Корвет вырвался из нутра обреченного эсминца, и за этим сразу последовало распирающее голову ощущение перехода в скачок.
Тат шумно выпустила воздух, когда Анарис вернул корабль в реальное время и уверенно развернул его. Но она тут же с изумлением заметила, что Анарис, вместо того чтобы взять курс на выход из системы, уводит их в гущу космических осколков, чтобы наблюдать оттуда за боем. Она отважилась посмотреть на Моррийона – лицо секретаря не выражало ничего.
Тат съежилась в своем кресле – никто на мостике больше не обращал на нее внимания. Только бори последнего поколения способен понять должарианца, решила она, и цена такого понимания чересчур высока.

29

Нисах Ан‑Жайван в ужасе смотрела, как Каннифер, выпучив глаза, молотит по своему пульту.
– Да вы спятили! – заорал он. – Эти камни разнесут корабль на куски!
Спокойный ответ маленькой старушки не произвел на пилота никакого впечатления. Он выключил коммуникатор и повернулся лицом к Нисах.
– Почему ты не обеспечила аппаратную поддержку щитов, идиотка?! – Пот капал с его редких волос.
– Этот поганец Моррийон не оставил мне времени, – завизжала в ответ она, с удовлетворением видя, как он морщится. Она всегда ненавидела свой голос, но в таких вот случаях он служил прекрасным оружием. – Я старалась обезопаситься от тарканцев. Откуда мне было знать...
Грохот удара прервал ее. Корабль с отключенными щитами закачался. Рифтеры переглянулись, с трудом ожидая следующего удара. Когда он обрушился, было хуже, чем она ожидала.
– Мы этого не выдержим, что бы там ни мололи паскудные чистюли. Если они прорвутся и эти гадские споры, которые засекли наши датчики, попадут внутрь... – Нисах содрогнулась. – На мостике даже респираторов нет – они у панархистов.
Каннифер приобрел решительный вид.
– Внешний люк все еще наш, так?
– Да, но...
– Тихо. Выведи изображение из машинного отсека на внешний голомонитор. – Он настроил коммуникатор на внешнюю трансляцию. – Мы заключим с вами сделку, ребята. У нас есть то, что вас заинтересует еще больше, чем корабль.

* * *

Гонец растянулся на земле рядом с Лондри – слезы прочертили светлые полосы на его покрытом копотью лице.
– Ацтлан передает, что держит тазуроев. Его гвардия вышла на позицию и готова атаковать корабль вместе с Гат‑Бору и гвардией Феррика.
Она кивнула – это было последнее условие, необходимое для атаки, – и запрокинула голову, глядя, как еще один громадный камень летит к кораблю.
– Степан! – крикнула она. – Камни больше не отскакивают!
Это было то, на что они надеялись и к чему готовились.
Он подполз к ней, и оба напрягли зрение, вглядываясь в дымовую завесу. Еще один снаряд врезался в корабль, оставив на нем неглубокую вмятину.
– Вели тяжелой артиллерии прекратить обстрел, – торопливо сказал Степан. – Они могут нанести кораблю непоправимый ущерб. Пусть бьют из легких орудий по пушке, пока атака не началась.
Лондри отпустила гонца и подозвала к себе горниста. Выслушав ее, он поднес к губам деревянный, раструбом, гори и протрубил сигнал.
На поле битвы настала тишина. Стал слышен треск пламени и далекие отзвуки боя с тазуроями. Пот стекал у Лондри по спине под доспехами – длинный летний день близился к концу, но до наступления прохлады оставалось еще несколько часов. Каково‑то приходится там, внутри корабля...
Поблизости послышался скрип – легкая катапульта готовилась к бою. Теперь менее тяжелые снаряды полетят по более прямой траектории в намеченную цель, но сами орудия могут попасть под ответный огонь. Клубы свежего дыма заволокли корабль, и горн запел, докладывая о готовности батареи.
Лондри перебирала в уме последующие приказы, но тут из корабля послышался громовой голос:
– Эй вы там, давайте договоримся. У нас есть такое, что вам нужно даже больше, чем корабль, и мы отдадим это вам, если вы нас отпустите.
В дыму, заволакивающем корабль, появился дрожащий объемный образ. Перед Лондри, словно призраки средь бела дня, явились фигуры нескольких пожилых людей – они сгрудились вокруг непонятной машины, поблескивающей металлом, баснословным количеством металла.
Степан рядом ахнул, раскрыл глаза и разинул рот, стараясь выговорить что‑то. Он указывал на картину дрожащей рукой, но голос с корабля опередил его:
– Это Панарх Тысячи Солнц, низложенный и сосланный на Геенну по приказу Аватара. Если вы прекратите атаку, мы отдадим вам его вместе с Малым Советом. Если нет, мы убьем его и лишим вас возможности отомстить так, как вам и не снилось.
У Лондри остановилось дыхание. «Знай, о Лоидри: с небес к тебе в руки идет тот, кто в бедах твоих виноват». Неужели ей на долю выпало отомстить за вековые страдания, доставленные Панархией народу Геенны? Она посмотрела на Степана, и он кивнул.
– Так и есть. Это Панарх и члены его совета. Но они вооружены.
Лондри посмотрела повнимательнее и увидела угловатые металлические предметы в руках у двух панархистов.
«Как же тот, что говорит, собирается убить их? Это ложь, как и все, что они делают и говорят».
Лондри встала, пренебрегая опасностью. Безграничный гнев поднялся из темных глубин ее души. Казалось, что в ней вопиет от ярости каждая ее праматерь, начиная с тех времен, как человек впервые оказался в страшной тюрьме Геенны.
Выхватив у солдата горн, она затрубила, – и люди Геенны, подхваченные единым порывом, хлынули с криком на луг, размахивая камнями и факелами.

* * *

– От «Самеди» отделился корабль, – доложила Выхирски, – класса корвет, по всей видимости. Он ушел в скачок.
– Возможно, часть команды взбунтовалась и покинула корабль, – с мрачным удовлетворением предположил Крайно.
– Не могу его опознать, – сказала Выхирски.
– Попробуйте должарскую часть регистра, – впервые подал голос Эренарх. Выхирски поджала губы. – Это Анарис, – тихо, почти без эмоций добавил он.
– Подтверждается, – после паузы сказала мичман. – Должарский корвет класса «лакку».
– Для нас он не опасен, – добавил Ром‑Саичес.
– Странно, – внезапно удивилась Выхирски. – Выход из скачка в двадцати пяти светосекундах от нас. Он остается, чтобы наблюдать.
В ответ на вопросительный взгляд Нг Эренарх с улыбкой пожал плечами.
– В юности я неплохо предсказывал его действия – жизнь заставляла. Но теперь... – Он с улыбкой развел руками.
– «Самеди» сделал скачок, – сказал Ром‑Санчес.
Нг, в свою очередь, скомандовала тактический скачок, на время выбросив Анариса из головы. Скачковые системы заурчали.
Рифтерский корабль дрался с отчаянностью загнанной в угол крысы. Нг с удивлением обнаружила, что отсутствие третьего измерения как‑то уравняло их шансы, но гиперснаряд, вскоре попавший в них, стал доводом обратного.
Мостик перекосился, и весь снаряд тряхнуло.
– Попадание гиперснаряда, кормовая башня «альфа» не отвечает: щиты вибрируют.
– Тактический скачок. Поворот, тридцать пять градусов, скачок на десять светосекунд при обнаружении цели.
Узел на главном экране сердито и неровно мерцал – точно две закругленные стены света смыкались, чтобы раздавить «Грозный» и его противника.
– Статус Узла.
– Интервал между фокусами сокращается. Предел безопасности тридцать пять процентов и продолжает сокращаться.
«Надо кончать с ними поскорее, пока ФФ не прикончила нас обоих».
Но им нужно допросить рифтеров относительно Панарха – рифтеров же ничто не сдерживает, и смертельный танец увлекает противников все дальше от планеты.
Выхирски внезапно замерла и лихорадочно застучала по клавишам.
– Я поймала сигнал бедствия – пытаюсь очистить его от помех.
Несколько секунд спустя коммуникатор мостика затрещал. Нг слушала краем уха, занятая командованием.
– ...ШАТТЛ НЕ МОЖЕТ ВЗЛЕТЕТЬ... ДВИГАТЕЛЬ... АТАКА МЕСТНЫХ...
Рядом с Нг кто‑то шумно перевел дыхание. Она повернула голову и увидела широко раскрытые, напряженные голубые глаза Эренарха.
– Это голос моего отца.
Сигнал стал слабеть, и помехи заглушили его.
– Значит, они оставили шаттл на планете? – спросил Ром‑Санчес.
– Вероятно, ссыльные захватили его, – сказал Эренарх.
– Статус гиперснаряда! – запросила Нг. – Это в корне меняет дело.
– Полноценность снаряда – девяносто процентов.
Кипящая плазма слишком долго находилась в стволе – первый выстрел может и не решить дела.
– Ничего, второй решит, – сказал Крайно, и Нг поняла, что говорила вслух.
– Навигация, разворот на двести девяносто градусов. Пора прикончить зверя.

* * *

– Вон там! – истошно завопила Нисах. Каннифер, щурясь против заходящего солнца, развернул пушку и нажал на спуск. Катапульта в облаке пламени разлетелась на куски, и он удовлетворенно хмыкнул. Затем вернул ствол обратно и резанул плазменным лучом по линии атакующих, превратив их в кровавый дым.
Нисах через его плечо ткнула пальцем в орудийный экран, оставив там сальный отпечаток.
– Сюда стреляй!
– Да отвали ты, Логосом трахнутая! Что это тебе, видеоигра, что ли? – огрызнулся Каннифер, но все же направил пушку в указанную ею сторону. Однако он зацепил только хвост атакующего отряда – остальные проскочили туда, где он уже не мог их достать, и ритмические удары возобновились.
– Прохлопал, стрелок хренов! Что теперь делать?
Ее визг пробуравил Канниферу все уши. Он поднял ствол и снял еще одну катапульту, потом другую.
– Если ты не перестанешь вопить, как в шийдрином оргазме... Ой‑й!
Она закатила ему оплеуху. Он дернул ее к себе, она повалилась на пульт – и тут снаряд из катапульты угодил прямо в пушку, заклинив ее вертикальную траверсу. Каннифер, ругаясь, замолотил по клавишам...

* * *

Лондри с ужасом, пересилившим даже ее гнев, увидела, как прямая, ослепительно яркая молния, сопровождаемая громом, обрушилась с верхушки корабля. Воины, которых она коснулась, исчезли, превратившись в красный туман.
Но атака не прекратилась. Несколько взводов самоотверженно подставили себя под луч огнемета, отвлекая внимание от саперных команд, а легкие катапульты продолжали вести обстрел. Огненный луч с ужасающей легкостью полосовал ряды войска Лондри, и клубящийся над полем дым приобрел запах горелого мяса.
Затем ствол орудия приостановился, словно не зная, какую цель выбрать, поднялся и выстрелил снова. Одна из катапульт разлетелась на куски, и туго натянутые крепления швырнули обломки высоко в воздух, а тела расчета разметало в разные стороны.
Но отвлекающий маневр достиг своей цели. Таранная команда проскочила под огненным лучом и начала долбить шлюзовой люк, а остальные атакующие отступили. Артиллерия продолжала обстрел. Огнемет уничтожил еще две катапульты, но третья попала в него. Его ствол бешено завертелся, неспособный, видимо, опуститься до прежнего уровня. Очередной снаряд угодил прямо в него. Полыхнул свет, и огнемет с грохотом взорвался.
Атакующие с воплями торжества окружили шаттл, осыпая его яростными ударами.

* * *

Конец наступил внезапно. Только что «Самеди» еще поблескивал в лучах светила ФФ, пуская пламя из радиантов, а в следующий момент, к большому удовлетворению Моррийона, мостик эсминца полыхнул ослепительно яркой вспышкой, и в корпусе осталась дыра, словно от кулака гневного бога.
– Как видно, наши союзнички им порядком надоели, – улыбнулся Анарис.
Какой‑то миг ничего не менялось. Затем щиты «Самеди» замигали, осколки корпуса полетели во все стороны, и снарядная трубка, скрутившись узлом, отвалилась.
«Попадание раптора», – нервно подумал Моррийон, но не стал предлагать уйти: Анарис быстро переключал экраны, явно наслаждаясь ситуацией. Всякое замечание о возрастающей опасности только вызвало бы его раздражение.
Моррийон снова обратил взгляд к гибнущему кораблю. «Самеди» теперь превратился в растущий шар плазмы. Рядом светился белый серп пятой планеты системы. Видны были также две ее луны и еще одно яркое пятнышко – «Грозный».
– Они бы не сделали этого, если бы не были уверены, что найдут Панарха, – осмелился заметить Моррийон.
– Разумеется. – Анарис по‑прежнему не отрывался от экрана. – Сенсоры крейсера гораздо мощнее наших, и они, полагаю, поймали сигнал бедствия. Но нам от этого пользы не меньше, чем им, – улыбнулся он какой‑то своей мысли и сказал в селектор: – Связь!
– Слушаю.
– Вызвать крейсер.
Коммуникатор запищал, а Анарис развернул корабль и вошел в скачок.
Когда они вышли, пятая планета впереди увеличилась, а одна из лун оказалась у них с левого борта. Анарис повторил скачок еще дважды.
– Связь, запустить ретранслятор на ту сторону луны.
Моррийон едва успел заметить, как аппарат с легким шорохом отлетел прочь. Что же будет, когда крейсер ответит – и что заставило Анариса пойти на такой риск?

* * *

– Долго мы не продержимся, – сказал Мортан Кри, отвернувшись от крана, когда плазменная пушка прекратила огонь. – И теперь уж ничто не остановит их массированную атаку.
– Этот их таран поразительно эффективен, – кивнула Матильда Хоу. – Если они пустят в ход еще пару...
– Слушайте, – сказал Панарх.
Все умолкли, и стало слышно пенис, звучащее в такт с ударами тарана:
– Арр‑КАД (БУМ)... Арр‑КАД (БУМ)
Затем ритм изменился:
– АРР (БУМ) КАД (БУМ), АРР (БУМ) КАД (БУМ)...
– Они подвели второй таран, – сказал Калеб.
– Сколько времени нам еще потребуется? – спросил Геласаар.
– Около часа, – ответила Матильда.
– Сможет ли шлюз продержаться до этого момента? – Панарх говорил тихо и без нажима, словно осведомлялся о погоде.
Матильда посмотрела на Кри, и тот покачал головой. Панарх кивнул.
– Это упрощает дело.
– Нет! – вырвалось у Иозефины, и Кри пробрало ужасом. Дикий распев снаружи не оставлял сомнений относительно судьбы Геласаара, если тот выйдет из корабля.
Но в их спутнике уже произошла неуловимая перемена: его стройная фигура, его твердый взгляд – все дышало величием Изумрудного Трона. Панарх принял решение.
– Выслушайте меня, друзья мои, ибо отныне власть, возможно, перейдет в ваши руки. – Он поднял руку, отвергая всякие возражения, и этот жест поразил Кри, как удар. – Меньшим гееннцы не удовлетворятся, и ярость их так велика, что вряд ли у меня останется время пожалеть о своем решении. Между тем сюда идет крейсер, сын мой жив, и я обязываю вас передать ему мои слова, дабы он мог вступить во владение тем, что ему принадлежит.
И Геласаар хай‑Аркад, сорок седьмой в своей династии, начал говорить то, что ранее не мог слышать никто, кроме потомков Джаспара Аркада, и Мортан Кри ощутил мистическую силу этих слов. Он не мог отвести глаз от вдохновенного лица Панарха и чувствовал, что другие испытывают то же самое.
Панарх завершил свою речь и кивнул в сторону коридора, ведущего к шлюзу.
– Что ж, давайте попробуем.

* * *

Должарский ретранслятор вышел из электромагнитной тени луны, и на экране появилось изображение крейсера.
– Задержка пять светосекунд, – объявил связист. – Крейсер отвечает.
Коммуникатор зашипел, и на мостике раздался женский голос:
– Говорит крейсер Его Величества «Грозный». Командир – капитан Марго О'Рейли Нг.
Анарис засмеялся, и Моррийона снова затошнило, когда он сообразил, что это тот самый корабль, который столь свирепо сражался при Артелионе. Теперь уж Анарису не уйти – поздно.
Изображение на экране сменилось видом мостика «Грозного». В командном кресле сидела маленькая стройная женщина в безукоризненно опрятном флотском мундире. Анарис не сдержал восторженной улыбки, а бурлящее нутро Моррийона пробрало холодом.
Позади нее стоял высокий мужчина с вьющимися темными волосами, голубыми глазами и столь знакомым лицом. Моррийон смотрел на Брендона лит‑Аркада, ныне наследника отцовского трона, а молодой человек, как ему казалось, смотрел прямо на него, слегка приподняв брови, но не произносил ни слова.
Капитан сказала нейтральным тоном:
– Насколько я понимаю, вы Анарис, наследник Эсабиана Должарского?
– Вы дали отменный бой при Артелионе, капитан, – сказал Анарис. – Ювяшжт и другие до сих пор разбирают вашу тактику.
Моррийон отсчитывал наступившую паузу по ударам собственного сердца – она слишком затянулась.
– Как и мы вашу, – тем же нейтральным тоном ответила наконец капитан.
– Просто стыд, что столько усилий и столько таланта пропало впустую.
– Война есть война, – слегка повела плечом капитан, и ее рука скользнула вперед вдоль подлокотника кресла. Отдает команду, понял Моррийон. По плохо различимым лицам флотских операторов ничего не было заметно. Брендон лит‑Аркад стоял неподвижно, заложив руки за спину.
– Ты так и не получил офицерского звания, Брендон? – спросил Анарис.
Через пять секунд наследник Панарха ответил с деланным сожалением:
– У меня так мало свободного времени.
Анарис улыбнулся и сказал голосом, жестким, как моноволокно:
– Позволь поздравить тебя с новым титулом.
Моррийон с трудом сдержал смех – даже в носу защипало. Намек на его братцев – да нет же, на самого Панарха!
Но рот Брендона продолжал улыбаться с беззаботностью молодости, а немигающий взор оставался холодным и ясным.
– Ты хочешь присягнуть мне на верность?
Анарис рассмеялся и отключил связь.

* * *

– Ушел в скачок, – доложила Выхирски.
– Статус Узла! – запросила Нг.
– Предел безопасности – пятнадцать процентов и продолжает сокращаться. Узел сужается.
– При таких условиях Анарис сможет развить скорость гораздо выше нашей, – сказал Ром‑Санчес.
– Оснащены ли суда этого класса оружием «орбита‑земля»? – спросила Нг, подавшись вперед.
– Нет, сэр.
– Тогда мы должны быть на месте до того, как Панарх стартует. Обнаружение, найдите источник сигнала бедствия и попытайтесь ответить.
Выхирски попыталась и пожала плечами:
– Отсюда нельзя.
– Продолжайте пробовать при каждом выходе из скачка. Навигация, запрограммируйте курс с минимальной пертурбацией и минимальной относительной скоростью подхода к Геенне.
Система ФФ требовала соблюсти деликатное равновесие между менее дестабилизирующим эффектом низкочастотного высокоуровневого скачка с присущей ему высокой реальной скоростью и более дестабилизирующим, но менее скоростным низкоуровневым скачком. Такое равновесие могло облегчить им встречу с шаттлом.
Нг посмотрела на Эренарха:
– Мы сделаем, все, что в наших силах.
Он кивнул, и скачковые системы бросили их к Геенне.

* * *

Солнце село, и стало смеркаться, когда небо внезапно озарилось вновь: еще одна звезда вспыхнула там и померкла, оставив за собой таинственные полотнища света, похожие на знамена какой‑то армии. Лондри потерла усталые глаза, думая, что же это означает. Таран внезапно перестал бить в металлическую дверь корабля, но из‑за дыма костров трудно было рассмотреть, что там происходит.
Лондри немного спустилась с холма – корабль после уничтожения огнемета стал не опасен. Солдаты, работавшие тараном, настороженно отступали от двери, которая медленно приоткрывалась. В щели показался белый лоскут, и в него тут же попала стрела.
– Вели им перестать, – торопливо зашипел Степан. – Это знак перемирия.
Лондри сделала знак горнисту, и тот протрубил короткую глиссаду. На поле боя снова стало тихо, если не считать треска костров, криков раненых и приближающегося шума битвы с тазуроями. Солдаты отошли от двери, с возможной линии огня, и разместились по флангам. Из корабля послышался голос – не громовой, как тот первый, не усиленный хитрой вражеской техникой.
– Я хочу обсудить условия моей капитуляции. – Голос звучал властно, хотя и тихо, и произносил слова чуть нараспев.
– Это он, – ахнул рядом Степан.
– Можем ли мы доверять им?
Степан нахмурился, потом кивнул:
– Что бы о нем ни говорили, слово он держал всегда.
Лондри вместе со Степаном двинулась вперед. Солдаты зажгли факелы от гаснущих костров, и пляшущий свет окрасил шаттл в кровавые тона. Лондри остановилась перед кораблем – ценность этой массы металла невольно внушала ей почтение.
– Я Лондри Железная Королева, – сказала она, обращаясь к невидимым слушателям внутри. – Правительница Гееннских Королевств и всех земель в пределах Пятна. – Она обнажила меч, держа его перед собой. – Во имя сверкающей стали, принадлежащей мне по праву рождения, во имя мужества, которое семьсот лет помогало нам выстоять против вашей ненависти, во имя матерей и праматерей наших я требую встречи с тобой лицом к лицу. – Она простерла меч к полуоткрытой дери. – Я не стану говорить через дверную щель.
Внутри послышалось что‑то вроде смеха. Миг спустя дверь приоткрылась еще немного, и человек, вышедший из нее, прыгнул на землю легко, несмотря на возраст. Дым мешал рассмотреть его. Лондри опустила меч. И это Панарх Тысячи Солнц? Абсолютный властитель, у которого подданных больше, чем песчинок в пустыне по ту сторону гор?
Человек, которого она видела Перед собой, был строен, сед и стар. Старше Степана. Но Лондри, сама будучи правительницей, различила на его лице линии, прочерченные многолетней властью и ответственностью.
Он прошел к ней между двумя рядами солдат и остановился в пределах досягаемости ее клинка. Он смотрел ей в глаза, будто не замечая войска, собравшегося вокруг. Люди, видя это, гневно зароптали, и Лондри понимала, что гнев их растет. Впервые в жизни ей стало ясно, как беспомощен вождь, который слишком полагается на эмоции своих последователей. Гат‑Бору рядом с ней сжал кулаки, и дыхание хрипло вырывалось у нее из горла.
Но человек, продолжая смотреть только на нее, поклонился, как один монарх другому. В его поведении совсем не чувствовалось страха, как будто его судьба не зависела целиком от нее.
Но тут Панарх увидел рядом с Лондри Степана и отшатнулся в изумлении.
– Степан? Степан Рудерик? Ты‑то что здесь делаешь?
Эти слова поразили Степана, как удар в сердце.
«Как он смеет насмехаться надо мной?»
Степан шагнул вперед и остановился – его гнев отступил перед искренностью во взоре Геласаара. Панарх протянул к нему руки, уронил их и потряс головой с болью и смятением на лице.
– Ничего не понимаю. Я не подписывал на тебя приказа об изоляции. Как же так?
Этот вечно памятный голос с новой силой напомнил Степану былые артелионские дни, и гностор понял, что Геласаар, что бы другие ни творили без его ведома, никогда не лгал ему – да и никому другому, по всей видимости.
Теперь истина открылась Степану во всей полноте – истина, которая маячила за насмешливыми намеками его тюремщиков Абуффидов на долгом пути сюда, за их шуточками о секрете Геенны. Степан понял, что, как бы он ни нагрешил по части политики в те давние годы, не Геласаар обрек его на жизнь в этом аду. А кто это сделал – Семион или кто‑то другой, – уже не столь важно. Важно то, что человек, которому он присягал на верность, ничем не запятнал его любви и уважения. Степан с плачем бросился вперед и обнял того, кого так и не сумел возненавидеть по‑настоящему.
Через некоторое время Геласаар отстранил его и окинул испытующим взглядом.
– Как же ты все‑таки попал сюда?
Степан покачал головой, чувствуя гнев и нетерпение Лондри и слыша нарастающий шум битвы, – похоже было, что войско Комори отступает сюда, к лугу.
– Сейчас не время, Геласаар. Речь идет о твоей жизни.
Панарх, снова овладев собой, обратился к Лондри:
– Согласны ли вы принять мою жизнь в обмен на их свободу? – Он кивнул в сторону шаттла. – Мой сын летит сюда, и я хочу, чтобы они ввели его в права престолонаследия и научили, как избавить мой народ от зла большего, чем вы можете себе представить.
Железная Королева ответила не сразу, и Степан ощутил благоговейный трепет, словно от озарения свыше. Под пламенеющим небом, в кругу мерцающих факелов, стояли друг против друга молодая женщина в кроваво‑красных доспехах и старик в серой тюремной одежде, но в глазах Степана они были воплощением архетипической энергии Единосущия, замыкающей пропасть семисот лет изоляции и соединяющей две ветви человечества, слишком долго существовавшие порознь.
Он затаил дыхание, когда Железная Королева направила меч к горлу Панарха.
Ее голос был тих и так же сдержан, как у человека, с которым она говорила.
– Я не могу представить себе большего зла, чем то, которое вершили ты и твои предшественники, приговаривая тех, кто не нарушал ваших законов, к этому аду. – Она обвела мечом полукруг, включив в него всех, кто стоял здесь и слушал. – Посмотри вокруг, Геласаар хай‑Аркад, и ты увидишь, как покарала десница твоего правосудия мой народ.
Панарх повиновался, и Степан, несмотря на дулускую маску, увидел прозрение на его лице и спросил себя, видит ли это Лондри. Сам давно привыкший ко всему, Степан смотрел сейчас глазами Геласаара, и ему открывались искривленные члены, уродливые лица, язвы, катаракты и прочий паноптикум генетической борьбы человека с миром, не созданным для него.
– Месть – тоже своего рода правосудие, – сказал наконец Панарх и распростер руки, еще больше открывшись мечу Лондри. – Боюсь, этой жизни недостаточно для торжества справедливости, но она твоя – я прошу только разрешения исполнить свой последний долг перед моими подданными.
– А что же мой долг? – сказала Лондри. – Что, если я не ограничусь местью и потребую вдобавок виру за те жизни, которые ты загубил? – Она указала мечом на шаттл. – На нем мы можем покинуть нашу тюрьму.
– Нет, не можете. Этот корабль не может летать меж звезд – вы просто сменили бы одну тюрьму на другую, чуть попросторнее. Но мои люди даже этого вам не позволят – они предпочтут взорвать судно, нежели отдать его вам.
– Тогда я по крайней мере лишу твоего сына наследия и возьму твою жизнь, а заодно и корабельный металл.
– Нет, – вмешался Степан, осознав вдруг, что он здесь единственный, кто способен протянуть мост через пропасть, разделяющую двух правителей. – Прошу прощения, королева, но в этом корабле заключена энергия, которая зажигает звезды. Здесь на многие лиги вокруг ничего не останется, и даже замок Комори может погибнуть.
По рядам прошел ропот, и солдаты стали с тревогой поглядывать на шаттл. За холмом, скрывающим поле битвы с тазуроями, запели горны; Гат‑Бору, хмуро прислушавшись к сигналам, подозвал своего горниста, но Лондри и Панарх даже не шелохнулись, словно были здесь одни.
– Послушайте меня, Ваши Величества, – продолжал Степан. – Мой колледж учит, что там, где появляются Архетипы, не бывает кровопролития. Судьба свела вас двоих вместе. Мое присутствие здесь ясно показывает, – сказал он Геласаару, – что изоляция давно уже служит не правосудию, а чьим‑то личным целям. Ныне же секрет Геенны утрачен навсегда. Быть может, ты положишь всему этому конец в обмен на свою жизнь и наследие своего сына?
Вокруг них началось движение, слышался лязг оружия, и горнист рядом с Гат‑Бору протрубил длинную вопросительную фразу, но Степан ни на что не обращал внимания; теперь он обращался к Железной Королеве:
– В твоих руках осуществить вековую мечту твоих матерей и покончить с изоляцией твоего народа. Не лучше ли отказаться от мести, чтобы добиться справедливости?
Наступило долгое молчание. Небесный огонь дрожал на лицах двух правителей и тех, кто стоял вокруг, и свет факелов казался бледным по сравнению с ним.
– «И не лучше ли будет смириться тогда», – произнесла Железная Королева и убрала меч в ножны. – Пусть будет так. Я отдаю тебе жизнь и трон. Получу ли я взамен справедливость?
– Изолятов больше не будет, – сказал Панарх, – и Геенна войдет в Тысячу Солнц на равных с другими мирами правах. Клянусь в этом честью Дома Феникса. – Он шагнул вперед, протянул руку, и Лондри стиснула ее в долгом пожатии.
Но тут восторг, охвативший Степана, сменился ужасом: запел рог, и стрела с деревянным оперением вонзилась в плечо Панарха. Тазурои! 
На лугу закипела битва. Гвардия Дома Ацтлана внезапно обернула оружие против армии Феррика, и каннибалы хлынули на поле боя. Гат‑Бору, выкрикивая команды, сгреб Панарха в охапку и с горсткой людей побежал к шаттлу. Гвардия Дома Феррика, сомкнувшись вокруг Железной Королевы и Степана, пробивалась к остальному войску.
– «И врагом обернется собрат!» – крикнул военачальник, которого бой уводил в сторону от его королевы. – Мы будем удерживать небесную машину, пока она не сможет взлететь. – Он рубанул наскочившего на него тазуроя, расколов его голову пополам. – И мы будем свободны!

* * *

Корвет Анариса шел низко над планетой, рассыпая свой смертоносный груз.
– Ползучие снаряды вышли, – доложила орудийная служба.
На главном экране за лимбом Геенны показался кратер, у которого высадили Панарха, – крохотная оспина, уже сливающаяся с ночной тенью. Матово‑черные снаряды исчезали во мраке, отрываясь от корабля, – пока не поступит активирующего сигнала, обнаружить их будет практически невозможно.
Анарис направил корабль прочь от планеты, к ближайшей луне. С пульта связи записанный на пленку голос Панарха монотонно повторял координаты шаттла и условия, в которых тот оказался.
– Связь, – сказал Анарис, – мы займем позицию позади луны. Приготовиться запустить ретранслятор. – Его глаза светились незнакомым Моррийону огнем. – Трогательная будет встреча.

30

Гат‑Бору осторожно прислонил старика к стене и налег на дверь вместе с остальными.
– Мы не сможем удержать внешний люк против массированной атаки, – сказал один из панархистов, низенький и темно‑коричневый. – А тут еще и рифтеры.
Словно в подтверждение его слов, маленькая железная комната, в которой они находились, загудела под ударами снаружи. Гат‑Бору велел своим солдатам держать дверь.
Панарх, морщась, поднял глаза, а маленькая женщина осторожно обрезала древко стрелы у него в плече каким‑то металлическим инструментом. Гат‑Бору вытаращил глаза: эта штука резала железное дерево, словно тростник.
– Рифтеров, думаю, можно не опасаться. Наш друг принес с собой здешнее биологическое оружие... как у вас называется этот смертельный порошок?
– Споротокс.
– Их сенсоры сразу определят, насколько он токсичен; достаточно будет проделать маленькое отверстие в люке, чтобы напугать их. – Панарх улыбнулся Гат‑Бору. – Пожалуй, одного вашего вида будет достаточно, чтобы убедить их сдаться.
Генерал улыбнулся в ответ, не зная, как на это ответить.
– Крупные сосуды и нервы не задеты, – сказала маленькая женщина. – Если соблюдать осторожность, все будет в порядке.
Видя, что Гат‑Бору многого не понимает, Панарх объяснил ему ситуацию. Управление кораблем в руках врага. Если решить эту задачу и удержать шлюз против тазуроев, можно будет взлететь.
– А если не получится? – Гат‑Бору вспомнил, что старик говорил Железной Королеве о взрыве, и Панарх понял, что он имеет в виду.
– Мы не позволим, чтобы корабль попал в руки ваших врагов, – заверил старик с мрачной улыбкой. – Вы ведь, кажется, сжигаете своих мертвых?
Что за странный вопрос. Гат‑Бору помедлил и ответил:
– Да.
– В случае поражения наш погребальный костер унесет с собой тысячи наших врагов.
– Поражения не будет, – сказал высокий, тощий старик. – Вы с Матильдой пойдете на мостик и стартуете, а мы все, в том числе и рифтеры, будем держать шлюз. Респираторов хватит и нам, и нашим новым союзникам. Как вы думаете, сумеем мы продержаться до взлета? – спросил он Гат‑Бору.
Генерал увидел на лице Панарха понимание, печаль и благодарность, и ему стало ясно: маловероятно, что кто‑то из защитников шлюза останется в живых.
– Пока смерть не постигнет меня или мир не погибнет, – с улыбкой сказала другая женщина. Эту же клятву, хотя и другими словами, Гат‑Бору принес Железной Королеве – и теперь под наплывом чувств, которого не мог опознать, постиг, что эти мужчины и женщины, прилетевшие с неба, понимают любовь и верность так же, как и он.
– В такой компании и умереть не страшно, – сказал он. Они молча улыбнулись – в ином ответе он и не нуждался.

* * *

Армия Лондри оттеснила тазуроев за бруствер холма, от которого в середине дня началась атака на шаттл. Каннибалы отошли, сильно поредевшие от прицельной стрельбы из луков и споротоксовых снарядов, – ветер, к счастью, дул в их сторону.
Лондри разослала гонцов, но сигналы горнов принесли дурные вести. Комори разбит, и подкрепление подойдет нескоро. Хорошо, если у них хватит сил удержать эту позицию. Дикарей можно остановить только стрелами, а их запас на исходе. Две уцелевшие тяжелые катапульты попали в руки тазуроев, но расчеты, перед тем как отойти, успели перерезать крепления, сделав орудия бесполезными.
Впрочем, тазурои потеряли всякий интерес к Дому Феррика и сосредоточили свои усилия на корабле – тут Лондри ничего не могла поделать. Она выругалась про себя, видя, как орда расступилась, пропустив роту ацтлановских солдат со споротоксом и негасимкой к двери шаттла.
Через некоторое время тазуроям удалось приоткрыть дверь и заклинить ее бревном. Из щели ударила огненная струя и попала в тазуроя, не успевшего отступить. Голова его исчезла в облаке кровавого дыма, а тело в судорогах упало на выжженную, покрытую пеплом почву.
Стрелы без всякого толка застучали о дверь и корпус. Несколько штук влетело в щель, откуда снова ударил огненный луч.
Навели легкую катапульту, и споротоксовый снаряд попал прямо в дверь, рассыпавшись смертоносным облаком перед щелью.
Тазурои вместе с ацтланскими солдатами бросились вперед, но огненный луч прошелся по ним убийственным серпом, с одинаковой легкостью режущим тела и доспехи.
– У защитников, безусловно, есть маски против ядовитых веществ, – сказал Степан. – От негасимки пользы немногим больше – разве только они будут пускать ее через трубки.
– Сколько времени им еще нужно, чтобы взлететь? – спросила Лондри.
– Не знаю. Будем надеяться, что меньше, чем понадобится тазуроям и Ацтлану, чтобы разделаться с ними.
– А если нет?
– Тогда они взорвут двигатель, и мы все погибнем.

* * *

– Мостик наш, – с усталой усмешкой сообщила Иозефина, слушая коммуникатор, и у Мортана Кри подскочило сердце. Быть может, несмотря ни на что, они все‑таки спасутся?
– Рифтеры сдались, – продолжала Иозефина. – До старта, по расчетам Матильды, десять минут. Спрашивает, как у нас тут дела.
– Скажи, что продержимся, – засмеялся Мортан. В следующий миг он схватился за плечо, куда попала стрела, но бластера не выронил. Иозефина отвернулась от коммуникатора и проверила заряд своего.
Мортан сделал то же самое, но плечо жгло невыносимо. Он опустил глаза и с ужасом увидел, что из раны сочится красновато‑коричневая пена. Споротокс. 
– Есть у вас какое‑нибудь противоядие? – спросил он гееннского генерала. Тот покачал головой.
– Живая плоть его не выдерживает. Огонь иногда помогает.
Кри подозвал к себе Калеба.
– Поставь бластер на широкий диапазон, на самый низкий энергетический уровень. Может, прижигание остановит яд.
Калеб сморщился, но исполнил требуемое. Гееннцы смотрели равнодушно – Кри догадывался, что они и не к такому привыкли.
Ожог причинил ему страшную боль, но немного задержал распространение грибка, или что это была за отрава.
О стенку снова застучали стрелы. Иозефина вышла вперед и выстрелила, вызвав у кого‑то вопль. Но тут в щель просунулась тонкая трубка и окатила Иозефину какой‑то жидкостью. Одежда начала тлеть, и миг спустя кричащая женщина превратилась в огненный столб. Кожа кусками сползала с нее.
Огнетушитель на переборке залил ее пеной, но было уже поздно. Иозефина обгоревшими до кости пальцами как‑то умудрилась перенастроить свой бластер на полную мощность, шагнула вперед и выпустила в своих убийц весь оставшийся заряд. Вопли снаружи слились в единый хор, а Иозефина выпала за дверь и пропала.
Слабость ползла по руке Мортана, проникав в грудь. Он поставил бластер на ту же мощность, что Иозефина, и встал сбоку от двери. Он усмехнулся Калебу и Гат‑Бору еще действующей половиной рта – яд поднимался в мозг.
– Теперь моя очередь, – сказал он.

* * *

– Регенерация стержня завершена, – сказала Матильда. – Старт через три минуты. Цикл продувки радиантов начат. У нас даже останется немного на щиты, поэтому не имеет значения, что шлюз открыт.
Панарх улыбнулся ей. Настал вечер. Вверху мерцала звезда, делаясь все ярче на фоне похожих на вспышки молнии разрядов Узла.
– Вот он. – Геласаар кивнул подбородком на экран. – Мы встретим его на полдороги.

* * *

Панархист, у которого споротокс уже растекся по плечам и голове, шагнул в дверь и нажал на курок своего оружия. Полыхнуло пламя, и раздались вопли атакующих, гибнущих в несчетном числе. Потом в горло старика вонзилась стрела, и он выпал из корабля.
Дверь начала со скрипом открываться. Оставшийся в живых Панарх стрелял по деревянным рычагам, но мог лишь оттянуть неизбежное. Дверь открылась широко, и тазурои хлынули внутрь.
Небесное оружие сожгло первую волну, превратив людей в кровавый туман, но потом смертельный луч стал слабеть и угас. Следующая волна прокатилась через панархиста – он пытался отбиваться своим оружием, но дубинки тазуроев выбили у него огнемет и раскроили ему череп.
Гат‑Бору, собрав своих солдат, отступил к внутренней двери. Они отражали натиск врага сталью, давшей Кратеру преимущество над всеми королевствами Геенны, и железная комната обагрилась кровью.
Еще немного – и пол корабля задрожал.
Новая волна пламени вырвалась из дверей шаттла, опалив целую кучу тазуроев. Миг спустя за огнем последовало тело защитника. Дикари совали в дверь длинные деревянные шесты, позади них готовились к атаке Ацтланы.
– Будь ты проклят, предатель! – в сердцах воскликнула Лондри.
Огонь бил по концам тазуройских шестов, но дикари в конце концов взломали дверь и ворвались внутрь.
Затем из‑под машины лениво выполз клуб пара.
– Мне кажется, сейчас они взлетят, – сказал Степан.
Гвардейцы Феррика один за другим падали под дубинками тазуроев, и наконец Гат‑Бору остался один. Он всегда знал, что его могучее тело обречет его на раннюю смерть от сердечного приступа: так повелось у них в роду, и он не боялся умереть. Он боялся только поражения – тот призрак преследовал его и теперь, когда тазурои напирали, несмотря на разящую сталь его меча. Дверь позади него была заперта, но скоро и она падет под таранами Ацтланов, если он не выстоит.
Руки у него отяжелели, но он знал: стоит ему дать себе передышку, и его тут же убьют.
Снаружи что‑то зарычало и закашляло, словно саблезубый кот с гор Суримаси, и вспыхнул свет. Это сопровождалось криками, которые тут же откатились назад. Тазурои отступили, и Гат‑Бору, осмелев, ринулся вперед. Он крушил врагов что есть мочи, и скоро в железной комнате остались одни мертвецы. Рев повторился, и теперь до генерала докатился жар.
Нападающие отошли, но снаружи неслись какие‑то странные звуки, точно там задул сильный ветер.
Гат‑Бору осторожно выглянул за дверь, и у него остановилось дыхание.
Далеко внизу виднелись кучи сожженных тел вокруг мелкой стеклянной впадины, а дальше – разбросанные силы обоих армий. Мелькнуло бледное лицо, запрокинутое к небу, и красные блестящие доспехи, но в следующий миг земля ушла совсем далеко.
Гат‑Бору смотрел, словно зачарованный, как поле битвы исчезает из глаз. Вскоре горизонт изогнулся, и солнце взошло во второй раз на дню, зато небо потемнело. Гат‑Бору глотнул воздуха – ветер их полета почему‑то не доходил до него.
Из носа потекла кровь, и в глазах помутилось. Мир внизу превратился в голубовато‑белую чашу, и последняя мысль Гат‑Бору была о том, что он сделал то, чего всегда хотела Лондри: вырвался с Геенны, первый из всех, кто был рожден на ней.
Гат‑Бору улыбнулся, а тьма поглотила его и унесла.

* * *

Нг подалась вперед в командирском кресле, словно понуждая «Грозный» лететь скорее. Узел на главном экране горел актиническим светом, бросая сквозь стены лучистого каньона молниевидные полотнища разрядов. Огромный корабль не мог больше совершать скачков, не подвергая себя опасности, а яркое пятнышко впереди – Геенна – приближалось удручающе медленно.
– Я поймала визуальное изображение, сэр, – сказала Выхирски.
Экран замелькал помехами, но достаточно ясно показал тесный мостик стандартного шаттла. Двое человек сидели за пультами, двое стояли сзади. Нг испытывала невероятный наплыв эмоций, узнав подтянутого человека с бородкой в центре – Панарха, – и острую тревогу, увидев окровавленный кусок дерева в его плече.
– Ваше Величество, – сказала она и встала.
Команда, осознав, что видит своего правителя в реальном времени, тоже поднялась.
Прославленные голубовато‑серые глаза улыбнулись через разделяющее их пространство.
– Времени на любезности нет, капитан, поэтому скажу сразу: вы молодец. – И он, заметив, очевидно, ее тревогу, указал на свою рану: – Это не так серьезно, как кажется.
Нг поклонилась, остальные сели на свои места.
– Статус, Ваше Величество?
Геласаар посмотрел на испачканную сажей фигурку справа от себя, и Нг узнала Матильду Хоу, гностора энергетики, только по голосу.
– Через три минуты выйдем из атмосферы.
Лейтенант Мзинга доложил Нг:
– Буксирная дистанция – через четыре минуты.
Панарх перевел взгляд на Брендона, стоящего за капитанским креслом.
– Сын мой, – сказал он изменившимся от радости голосом.
У Нг сжалось сердце. Краем глаза она увидела, как Брендон отвесил низкий поклон.
– Как вы себя чувствуете, отец? – спросил он.
– Хорошо, сын. Время, отпущенное мне для раздумий, прояснило мое зрение. А ты?
«Ничто, – подумала Нг, колеблясь между слезами и смехом, – никакая опасность, и угроза смерти не силах искоренить этот их врожденный дулуский распев».
– Мне кажется, что я в своих странствиях описал полный круг, – сказал Брендон.
– Ах да, Мандала. Я кое‑что слышал. Как там наш дом?
«Он спрашивает о недавнем рейде», – подумала Нг, но Брендон ответил совершенно неожиданно.
– Восемнадцатого числа я покинул Зеркальный Зал, – чуть слышно сказал он.
– Корвета не видно, – сообщила Выхирски.
Но он должен быть где‑то здесь.  Восемнадцатого – день Энкаинации? Но разве она проходила не в Зале Слоновой Кости? Нг поняла, что эти двое говорят если не шифром, то так, что только один может понять другого.
И они понимают.  Они оба знают, что Анарис их слушает и что все, сказанное ими, долгие годы будет пережевываться миллионами людей.
По экрану прошел статический разряд, и образ Панарха помутнел. Он подвинулся ближе к имиджеру.
– Дорогой Джаспара, не так ли?
Брендон вместо ответа поклонился снова. «Вот он и объяснился, – подумала Нг, – а отец не только понял его, но и одобрил». Зеркальный Зал – повторение – Джаспар... Брендон бежал, чтобы спастись от Семиона, но замышлял вернуться. Вернуться и создать новую систему, если его брат начнет разрушать старую. От озарения у Нг закружилась голова.
– Ну давай же, давай... – Она поймала себя на том, что до боли сжимает подлокотники кресла.
– Три минуты до взятия на буксир, – доложила Мзинга.

* * *

Моррийон смотрел на своего господина, наблюдающего за беседой Панарха со своим сыном. Это была обычная дулуская дребедень, но Анарис слушал очень внимательно.
Шепот на мостике, почти неслышный из‑за помех, заставил Моррийона выпрямиться. Он сглотнул пару раз и решился сказать:
– Мне кажется, крейсер уже выходит на буксирное расстояние.
Анарис небрежно махнул рукой.
«В своем ли он уме, – подумал Моррийон. – Почему он просто не взорвет шаттл и не покончит с этим?»
Бори нехотя вернул взгляд к экрану.
– Я так много хотел бы сказать тебе, сын, – говорил Панарх, – но одних слов недостаточно. Для начала я должен вернуть долг чести. Первым указом Изумрудного Трона должна стать отмена изоляции Геенны, и планета будет принята в Тысячу Солнц, как полноправный субъект.
Брендон поклонился в третий раз.
– Себастьян! – сказал Панарх, немного переместив взгляд. – Помнишь стихи о словах, которым ты учил Брендона?
Моррийон услышал чей‑то удивленный голос:

Пять пальцев на руке у Телоса, 
И с первого из них слетело слово, 
Доныне во вселенной эхо теплится, 
Неслышное для гордого и злого. 

У Моррийона что‑то забрезжило в уме.
– Да, эти самые, – сказал Панарх. – Но ведь твое учение состояло не тольков словах.
Разговор перешел в область философии. Никогда Моррийон не мог понять этих Дулу. Ссыльные на «Самеди» тоже занимались этим каждый вечер.
Память не давала ему покоя. Он схватил свой электронный блокнот, чуть не уронив его в спешке на палубу. Он уже слышал эти стихи раньше. И он действительно нашел их в блокноте, в записи одного из разговоров заключенных.
Он посмотрел на экран. Эти жесты делались не просто так!
– Мой господин, Панарх говорит шифром!
Анарис резко повернул голову, глаза его сузились. Моррийон подал ему свой блокнот. Он посмотрел и приказал тарканцу за орудийным пультом:
– Уничтожить шаттл. Немедленно.
– Ползучие снаряды активированы, – доложил тот. – Движутся к цели. – Пауза. – Цель поражена.
– Всплеск электродвижущей силы у внутренней луны, – сообщила Выхирски.
Изображение Панарха исчезло в помехах.
Омилов со свистом втянул в себя воздух.
– В шаттл попал снаряд, – напряженным голосом сказала Выхирски. – Серьезное повреждение кормы, возможна потеря двигателя.
– Нащупал вектор корвета, – сказал Ром‑Санчес. – Отходит от внутренней луны, направляется к радиусу для скачка. Вне диапазона раптора.
Первым побуждением Нг было догнать и уничтожить корвет, но тогда она не сможет спасти человека. Подавив ярость, она сказала холодно:
– Пусть уходит. Время до взятия на буксир?
– Семьдесят пять секунд.
Нг посмотрела на Эренарха. Его лицо окаменело, на лбу выступил пот.
Экран, прояснившись, показал мостик шаттла, теперь заполнившийся дымом.
– Мы почти на месте, отец. – Рука Брендона вцепилась в спинку капитанского кресла.
– Шестьдесят секунд.
Боковой экран показал шаттл, крошечный на фоне голубовато‑белого лимба Геенны. Позади зловеще светился Узел.
Матильда Хоу на экране сказала что‑то, чего Нг не разобрала. Панарх кивнул, не сводя глаз с Брендона.
– Времени мало, сын. Двигатель в критическом состоянии.
– Пятьдесят секунд, отец, всего пятьдесят.
Изображение Панарха заколебалось. Он снял с пальца Перстень Феникса, ненатурально увеличенный близостью имиджера.
– Я не могу отдать его тебе, и все же он твой. – Панарх закашлялся: дым стал гуще. – Помнишь Клятву Верности? «Пока я дышу, пока смерть не постигнет меня или мир не погибнет». Это и твоя клятва...
Экран померк, и на нем появилось изображение планеты. Над ней расцветал световой шар, прекрасный в своем совершенстве, медленно меркнущий в пустоте.
Бесконечно долгий миг никто не шевелился и не произносил ни слова. Тишину нарушил глухой от горя голос Себастьяна Омилова:
– Из света мы вышли и в свет возвратимся. Прими его, Дающий Свет.
Нг стиснула челюсти, перебарывая себя и сознавая, что все на мостике ждут ее следующих слов.
Она медленно встала и повернулась, заставив свое усталое тело склониться в низком поклоне – таком же, которым кланялась двадцать лет назад в Большом Артелионском Дворце.
– Жду приказаний Вашего Величества.